Прежде чем вести экскурсию по выставке, надо выучить что-то про Питера Брейгеля-старшего. Иначе стыдно будет. Там ведь полно русских, ещё услышат, что я горожу ерунду. Расскажут всем, и узнает Мушег, и лишит меня в гневе прибавки в две тысячи евро. И тогда у меня всё равно будет тёплый шарф, а всё же не такой пушистый, на какой я смел бы надеяться и / или рассчитывать.
А ведь в детстве я действительно ходил в волхонский кружок. При Музее прекрасных искусств имени Пушкина. И занимался там, по большей части, немецкими школами. Не общеобразовательными, как вы могли бы подумать, и даже не специализированными, а художественными школами. Самыми что ни на есть. Почему мне и поручили делать лабораторную работу по Брейгелю. Да-да, не смейтесь, вот так и было. Совпадение, зато какое! Сорока годами вперёд.
Я выбрал картину – тогда даже у меня было право выбора – «Падение Икара». Смысл которой прост: всем всё по хую.
А ещё второй смысл: если ты полное говно, а ты, скорей всего, полное говно, не смотри прямо на Солнце. Оно сожжёт тебе все сетчатки, и ты останешься на постоянно слепым.
Ибо если есть в человеке что вечное, то это именно слепота. Ничто не укрощает страсти создания Божия так, как неколебимая тьма, свидетельница слепоты.
Там, в «Падении Икара», дело обстоит таким примерно образом. Курортная набережная. Залив. Пляж. Песок грязно-жёлтый. С напомаженными бычками, жестяными банками, пластиковыми пробками. Верно, где-то на Кипре. Близ Пафоса. Или в Турции, Белек / Кемер. Отдыхающие. В тени +30, не меньше. Все голые, расслабляются. Керосинят из горла. Наверху, над пляжем, – приусадебное хозяйство. Там одетый в карее потный мужик, не оглядываясь лицом, идёт за плугом. В плуге – то ли буйвол, то ли корова, но оба проклинают мужика, что заставляет работать в такую жару и вообще отнимает у них естественное блаженство. А из залива торчат две розовые ноги, словно маленького ныряльщика. Так вот эти ножки – это и есть Икар. Сразу после падения. И всем, всем отдыхающим, трудящимся, спасателям и вообще органам правопорядка этой курортной зоны наплевать на него совершенно. Это потом полиция выяснит, что он был герой античной мифологии. И сгорел по небрежению человечества. А не по гордыне одной, как предположил изначально местной прокуратуры дознаватель Филипп де Йонг. (Где это видели, чтобы дворянин служил дознавателем? То-то и оно-то. Не сходится. Вот буду писать диссертацию по Брейгелю, тогда разберемся.) И поставят Икару памятник в Роттердаме, в святом самом месте, у горла морского порта. Но это всё – потом. А пока – уголовное дело против человечества по статье «похуизм». По которой легко всех изобличить, но никого нельзя посадить. Они видели, как падает мёртвый от солнца герой, но не отметили ничего, кроме его ангельских пяток. Не тронутых стрелою вражеской, но целлюлитных сверх всякого ожидания меры.
И я, будь моя воля, назвал бы полотно не «Падение Икара», а «Мужик с плугом». Или «Всем всё по хую», на худой конец. Но воля была не моя. А далёкого неизвестного художника из города Бреда, по прозвищу Брейгель. Представляете, как это звучит по-русски: Город Бреда? А?
У нас тут один сплошной город бреда, но мы не жалуемся. Тянем лямку, как нам и положено.
Ещё вы спросите: он же нидерландец вроде как считается, при чём здесь немецкие школы, которые ты, Белковский, с похмелья упоминал?
А ответ ведь ещё проще, чем пятна на Солнце. Немцы и голландцы суть одно. Особенно в Брейгелевы времена. Германское Deutsch и британское Dutch – почти синонимы. Это значит – народ. Голландцы – филиал немцев. И все они вместе – нидерландцы. Кажется, так объясняла мне учительница волхонского кружка при Пушкинском музее Галина Иллириковна Шрамкова. Настоящий доктор искусствоведения.
И она же внушила мне одну наиважнейшую, особенно при сегодняшних обстоятельствах, истину. Никогда не сможет считаться настоящим, как Икар, специалистом по Брейгелю, прежде всего – Питеру Брейгелю-старшему, лох, который произносит эту художественную фамилию с «е» в первом слоге. Просто «БрЕйгель».
Нет. Произносить надо «БрЁйгель». «Ё» в первом слоге. И не наше кислокапустное «ё», придуманное княгиней Дашковой по навету Державина, а их германское «о умлаут». «О» с двумя точками на голове. Как у Блока – «пора смириться, сёр».
Вот отрывок, я до сих пор наизусть помню.
Становишься перед зеркалом, где ещё различим молодой не очень пьющий еврей, и говоришь глубокое «о», длинно вытягивая губы вперёд, к стекловатной поверхности. Так и получается «о умлаут». «О» с двумя горизонтальными точками над головой. Семь раз тренируешься – и готов.
