Я опохмелился. Но не «Праздничной». Её беречь надо. На преодоление стресса от БрЁйгель-лекции. А полбутылкою старого крымского шампанского. Уже почти издохшего, но ещё таки на коне. Я знаю, что надо говорить «игристое», но язык одеревенел от верных формулировок. И в Крыму бывает шампанское, особенно когда полуостров дрейфует на истерическую Родину, поверьте мне.
Я вышел. Галина Иллириковна Шрамкова преподавала мне, в чём суть Брейгеля-БрЁйгеля. А в том суть, что он внебрачный сын Иеронима Босха. Босх же придумал, что человек должен быть маленьким и страшным. То есть не Бог создал меня по образу и подобию своему, а типо дьявол. И в этой малости и страшноте я прекрасен. Словно создатель мой – Сатана. Говорят же – «красив как чёрт». И в этом утверждении сосредоточено подлинно сексуальное. А вот когда «красив как Бог» – здесь что-то не так. Нечто разве что гомосексуальное, как у основателей ГГ-лектория. Вот тебе Бог, а вот подвох, – так учила меня, но не Галина Иллириковна, а собственная еврейская бабушка. У Микеланджело / Леонардо все-все на ф (м) анерные манекены похожи, а у Босха…
Кстати. Г-н Босх родился, вырос и помер в городе, названном в его же честь. Гертогенбосх. Что в переводе с нидерландского означает «Карфаген Босха». Привет первому Риму. Земле наших прадедов, за которую мы воевали.
И, нахватавшись у де-факто-отца, Питер Брёйгель-старший понял: босхианскую красоту надо тиражировать. Людишек должно становиться больше и больше, так и образуется дьявольски прекрасное человечество. Среди которого нескучно жить, а ещё веселей – умирать. А мой фейворит – «Падение Икара»? Там утоплые ножки только божественные, а остальное – Босх light, как есть.
Вот какая пшённая каша у меня в голове. Крымское игристое – жуткое пойло, блядь. Но что есть, то есть. Зря всё-таки я заблевал «Самоубийство Саула». Сдержался б тогда, после Сергиева Пассата, – жилось бы чуть легче.
Прорваться через привратницу удалось. Ещё и случилось вспомнить, что зовут её – Аглая Денисовна. Как одну из дочерей Достоевского, кажется.
Фридрих Францевич Краузе, какой всем обходится в три куска целковых, а мне вот практически бесплатно, уже минут семь как вещал. Впрочем. Позвольте, коллеги. Это ему 67? Полноте. 80, не меньше. Кожа тонкая, как первый лёд на Патриаршем пруду. Пигментные пятна мезозойского образца. Да и весь старец похож на нечто мамврийское, но не дуб, а предсмертную, скорее, берёзку. Стонущую под взмахом летейского ветра. Голосок пискучий, как плач надгробного мальчика. Голова – точный череп Адама, с Голгофы. Я на Голгофе бывал, так что знаю, о чём. Волосы ещё есть, но представляется – вот вдруг откроется задняя дверь ГГ, устроится горбатый сквозняк, и – сдует последние, одним нравственным порывом в обеденную даль унесёт. Главное же: вцепился в трибуну (она же кафедра или парта), как блокадный генерал – в украденную горбушку. Верно, боится рухнуть со сцены в любую минуту. А если рухнет – то уж точно с распадом на мириады частиц. Как венецианская люстра с карнавального потолка. Не собрать.
В эту секунду я понял, как скучаю по 150 г «Праздничной». Что ж. Будем потерпеть. БрЁйгель вон тоже терпел под испанским владычеством, а теперь ему целый Кунстхисторишесмузеум (вы) дают.
Тем временем профессор рассказал о своём клиенте примерно следующее. Воспроизвожу по праздничной памяти, вскорости, но подробно.
1. Питер Брейгель-старший родился в 1525 году в зажиточной крестьянской семье. Потому его ещё назвали «Мужицкий». Прямо при рождении и назвали. Господи, профессор говорит «БрЕйгель», без умлаута! О Галина Иллириковна, приди сюда и утрамбуй этого ничтожного дилетанта! До чего докатилось моё искусствоведение со времён заката волхонского кружка! Я уже молчу, что про подлинного отца, Иеронима Босха, – ни слова. Ну, так положено по современной политкорректности. Хотел бы оспорить, но не дерзну.
2. Правда, профессор пищит с уловимым немецким акцентом. Это, в сущности, правильно. Наше провинциальное сознание любит акцент. Это я Мушегу ещё объяснял, помните? Казус / прецедент В. В. Познера и т. п.
3. Учился он – безумлаутный Брейгель, а не умирающий лектор, – в Гаагском трибунале у придворного художника Лео ван дер Эльста. Сам же трибунал учредил император Карл Пятый в память о сыне Карле Четвёртом, трагически погибшем на фазаньей охоте.
4. В 1551 году принят в гильдию живописцев. Там, на тёплом и сухом складе, он увидел эстампы Иеронима Босха. Своего, в сущности, родного отца, о чём Фридрих Францевич и дальше умалчивает, старый ханжа-лицемер. Юный же (16-летний, совсем ещё пацан) Питер спиздил эстампы и был таков. В смысле – потрясён масштабом папашиного творчества.
