Сколько? N, может быть, М. Но не меньше. С тех пор, как я в последний (крайний) раз видел молодую блондинку. Потому нынче – волновался. И хряпнул с утра всё же надёжной «Праздничной». Тем больше, что крымское рвотное кончилось утром вчера. И альтернативы у меня не было. А когда ты безальтернативен – ты всецел. В политике, искусстве, любви, войне – и за их пределами.
Вот дверь «Диптиха», вороньим клювом нацеленная мне прямо в лоб. А вот и Софочка / Сонечка. Из рода гомеопатов донского Ростова. Её узнаешь сразу. Волосы цвета японской пшеницы. Бюст размера G – ускорения свободного падения. Увидишь такое – и свободное падение начинается. А заканчивается оно – когда? Если бы знать, как писал своему сыну Питеру перед смертью (собственной, а не Питера) отец Иероним Босх. Не Святой Отец, а просто отец. Плотный и крвяной.
Софочка. Сонечка. Софья. Белый свитер Depeche Mode. Есть ли под ним лифчик? Чёрт разберёт. И не старый чёрт, а молодой, с пронзительными глазами.
Облегающие штаны Asahi Shimbun. Тоже белые. Почти прозрачные. И вроде как с дырочками по внешним бокам. Чтобы видеть её первозданную кожу. Гомеопат недаром сбагрил её другу Мушегу. А то случился бы инцест с насилием, не ровен час. Или безо всякого насилия, по любви, еще более не ровен час. Гомеопата схватили бы и вернули в тюрьму. А Мушег не посмел бы жениться на его дочери. А что бы тогда делал я? Скинул бы дырявые боты и пошёл по Патриаршим в носках. Последних, не доеденных тлением. Не хождение по водам, конечно, но тоже нехило. Фрикам позволено путешествовать во внешнем мире в носках. Никто бы не удивился и не расстроился. Хотя если б тот же Дмитрий Евгеньевич явился людям в носках, они не посмели бы это обсуждать. В надежде на мелкие крохи от его миллиардов. Люди ждут исполнения своих предсказаний. Потому для них фрик не всегда отличается от миллиардера. В лучшую сторону. Ой не всегда. И зачем тогда не иметь целых ботинок, спрошу я себя и вас?
В моем сознании нет ничего порнографического. Потому я не могу докладывать о любви и сексе. Мне нужен партнёр, опытный писатель-порнограф. Но где его взять? Если я больше не могу заказывать за свой счёт. Молодёжь от меня разбежалась. А старики не выдерживают темпа страстного созерцания. И своего советского воспитания, конечно, тоже.
Так и Брейгель, наверное. Не писал портретов, особенно женских. И ни за что не связывался с обнажёнкой. Как поведал нам ЧСНП проф. Краузе. 80-ти с гаком годков от роду. Значит, вчера я узнал, что чем-то важным похож на моего БрЁйгеля. А это уже очень много. Это уже – рождение надежды из пены пивной. Пиво недорогое, но совершенно, давно уже не берёт. Тогда на кой оно?
Я твёрдо прошёл в глубь земного удела Петровского и Разумовского. Улыбка у меня обаятельная до трёх-четырёх, я уверен. Когда она подкреплена прямыми глазами. Взглядом, вполне распознающим случайного (закономерного) собеседника.
– Софья?
О. Только не на ботинки. Не на! Пальтишко тоже куцеватое, но дырки там существенно внутри, и через них скалится на мир жёлтый, как сон, поролон. Я научился скрашивать это зрелище. Грамотным сниманием пальто и трамбованием в руках перед тем, как засунуть его под спинку стула.
В «Диптихе» посадочные места были без традиционных спинок. Спиральные и прозрачные.
– Вы Стасик?
Господи. И здесь я «Стасик». От в первый раз видящей меня тёлки. Да, тёлки авантажной, чего скрывать. Но это ей Мушег так сказал. Стасик – это очень трогательно, согласен. Как русский ёжик или украинский щенок.
– Стасик, Стасик. Называйте. Вы знаете…
– Знаю. Мой муж просил вас съездить со мной в Вену и проверить, нет ли у меня любовника.
Я внутренне обалдел. Это что – армянское семейство меня разводит, что ли? Тестирует, насколько я всё-таки идиот? А зачем? Ну если только перед Абрамян-проектом с арменизацией пожилого еврея. Но мы этот план даже ещё не обсуждали. Так что же тогда, чёрт возьми? Я когда очень волновался, никогда не разговаривал матом. И пока не заполучу в партнёры нестарого писателя-порнографа, не верну себе интереса к отдельным терпким словам.
Бело-дырявая Софья, с неясными очертаниями небесного лифчика, не собиралась дать мне говорить. У неё была фраза, и она заканчивала её изящно, как вылетает дым из фиктивной сигареты «Айкос».
– Стасик.
Это уменьшительно-ласкательное, оно же и трогательное, тянуло на отдельное процессуальное утверждение (заявление).
– Передайте Мушегу, пожалуйста. Вы же дружите. Он говорил. Да? Похоже на то. (Усмешка.) Так передайте. Да, у меня есть любовник. Он полковник ВВС США. Лётчик-истребитель. Служит в Германии, на базе Рамштайн. Ему 30 лет, рост метр девяносто два, вес восемьдесят пять. Сплошные мускулы. На животе кубики. Он и пригласил меня в Вену. Мы вместе с ним идём в музей на Брейгеля. Бригеля… – передразнила она 128-килограммового муженька. Уж если я Стасик, то пусть хоть он – муженёк. Звучит почти как Мужегик или Мушежек, хотя и не с таким привкусом творожного молока.
