13 друзей Лавкрафта полностью

Нетрудно вообразить, что я изумился. Его слова прозвучали громом среди ясного неба. Как, черт побери, объединить ужас и… математику? До сих пор не разумею! Да и мне ли, впрочем, уразуметь… Конечно же, я клял себя за глупость: не надо было притворяться, что я принимаю его всерьез. Правильнее было бы с самого начала отшутиться в ответ на его рассказ. Но я не мог! Случай представлялся слишком реальным и убедительным. Однако теперь-то я взял уже твердый тон и заявил ему: все – бред, сущий вздор. Попросил его быть мужчиной и взять себя в руки. Я настоял, чтобы он пообедал со мной, отвел его домой. На другое утро я провожал его с Чаринг-Кросс – измученного, но выглядевшего все ж получше, чем накануне. Он обещал, что будет мне часто писать…

Лошадка под огромной, уложенной поперек ее спины оленьей тушей – с ветвистыми рогами попался красавец – ковыляла в наш лагерь. Осеннюю мглу наполнял мягкий говор горцев. Мы с Литтоном поднялись и тут поняли, что стрелок пошел к охотничьему домику напрямик, какой-то новой, интуитивной дорогой. Мы пошли по тропе, вперед загонщиков, в долину, полную неясных багровых теней. Лошадка семенила, приостанавливалась, оленьи рога резко, будто коряги, выделялись на фоне светлого еще неба. Ступив под сень берез, мы выбрели на белевшую дорогу, бегущую по долу.

Рассказ Литтона вначале показался мне скучным и озадачил, но в долине почему-то захватил мое воображение. Пространство, изрезанное бесконечными коридорами и полное неких «присутствий», перемещающихся в нем!.. Мир предстал мне иным в этот час. А час был, как французы говорят, entre chien et loup[49], когда ум готов поддаться всяким химерам. Я вспомнил, что утром предстоит выслеживать оленя, и понял: теперь упущу – глаза мне будут застилать фантастические картины другого мира. Будь он неладен, этот Литтон – и вздорная его история!..

– Так чем же все кончилось? – спросил я, когда впереди, в полумиле, завиднелся свет в окошках охотничьего домика.

– Несчастьем, – бросил Литтон. – Что тут рассказывать… Я не смог его спасти, не смог понять: его разум сдает. Не мог поверить в то, что его представления – это бред. Поверь я тогда – возможно, понял бы… Но я и сейчас думаю: что-то в этом все-таки есть. Это довело его до безумия, согласен, но, если человек вдруг увидит больше, чем дозволяют ему мир и Бог, чего еще ожидать? Хорошо еще, что мы с вами – люди приземленные…

Я сам отправился в Шамони неделю спустя. Перед отъездом я получил открытку от Холланда – единственную от него весточку. На одной стороне были начертаны мое имя и адрес, на другой – всего шесть слов с подписью: «О, я знаю наконец; Господь милосерден. Х.Т.Х». Почерком недужного девяностолетнего старца… Я понял: дела моего друга совсем плохи.

Я поспел в Шамони уже к его похоронам. Обыкновенный случай в горах: Холланд сорвался; вы, может, читали в газетах. Борзописцы напыщенно рассуждали о той дани, какую Альпы взимают с интеллектуалов. Было расследование, но факты оказались бесспорными. Тело опознали единственно по одежде. Холланд сорвался с высоты в несколько тысяч футов.

Как выяснилось, он много дней ходил в горы со старшим из Кроунингов и с Дюпоном. Они совершили поистине головокружительные восхождения. Дюпон рассказал мне, что они нашли новый путь на Шармоз со стороны Монтанверта. Сказал, что Холланд лазал как бес, а если вам доводилось слышать, какой сумасброд сам этот Дюпон, можете себе представить темп, заданный моим другом. «Но мсье был болен, – добавил тогда Дюпон, – глаза у него были шальные. Мы с Францем жалели его и немного боялись. Стало легче, как он покинул нас».

Холланд отказался от провожатых за два дня до своей смерти. День просидел в отеле, приводя в порядок дела. Все оставил в безупречном виде, но не написал ни единой строки ни душе, даже родной сестре. На другой день в три часа утра он в одиночестве отправился в направлении вершины Грепон. По Гласье-де-Нантийон он двинулся к перевалу и потом, должно быть, преодолел расселину Маммери. Далее он свернул с известного маршрута и попробовал непроторенным путем взойти на Мер-де-Глас. Почти достигнув верхнего края ледовых склонов, Холланд сорвался, и назавтра группа, направлявшаяся к Дан-дю-Рекен, нашла его тело в нескольких тысячах футов ниже на скалах.

Он сорвался, пытаясь пройти самым рискованным на земле маршрутом. Потом много велось разговоров об опасности хождения в горы без проводников. Но я догадываюсь, в чем тут правда, – и убежден, что Дюпон тоже знал, но держал язык за зубами.

Под ногами теперь хрустел дорожный галечник, и я почувствовал себя чуть получше. Мысль о скорой трапезе согревала сердце и вытесняла из памяти мрачную картину долины во тьме. «Час меж волком и собакой» миновал. В конце концов, поблизости всегда есть грубая и гостеприимная твердь – для мудрых людей, чей ум просит отдыха…