«Числа ни при чем, – заявил он. – Число не имеет места в природе. Оно придумано человеческим умом для компенсации плохой памяти. Но фигуры – иное дело. Все загадки мира – в них, и древние маги знали если и не о чем-то другом, то уж точно об этом».
Одна у него была печаль. Он жаловался, что с этой способностью ему очень одиноко. «Это же мерзость запустения», – вспоминал он пророка Даниила. Часами блуждал Холланд в жутких сдвигающихся коридорах пространства без права увидеть след иной человеческой души. Почему так? То был мир чистого разума, откуда человеческая личность вычеркнута. Я недоумевал почему: разве мы испытываем такое чувство, сидя за партией в шахматы или корпя над сложной геометрической задачкой? Я спрашивал, но он не понимал вопроса. Я долго не мог решить дилемму: если Холланд ощущает себя одиноким – значит этот его мир есть нечто иное, чем я вообразил?.. Я стал задумываться над вероятной истинностью таких причудливых дисциплин, как психология, и уже не был по-старому убежден в полной нормальности Холланда. Казалось, нервы у него начали сдавать.
Удивительно, но Холланд и сам пустился в психологию. Он обнаружил, по его словам, что все, отдаваясь сну, время от времени пребывают в этом его новом мире. Знаете, как случается, когда снится железная дорога, выстроенная треугольником, где поезда мчатся одновременно по трем сторонам-путям? Подобные чудеса являлись нормой в пространстве Холланда, и он очень заинтересовался вопросами сна: зачастил в те лаборатории, где велись эксперименты над поденщицами и разными странными субъектами, стал посещать спиритические сеансы в Кембридже. Для Холланда та атмосфера была чуждой, и, думаю, он чувствовал себя в подобных местах не в своей тарелке. Он встретил столько шарлатанов, что теперь часто раздражался и возглашал, что с большей пользой сходил бы в бордель.
С высоты склона донеслось цоканье копыт. Лошадку нагрузили тушей убитого оленя, загонщики возвращались. Литтон поднес к глазам часы.
– Давайте-ка прервемся. Пойдем взглянем на зверя, – предложил он.
– …Прошло больше года, – продолжил Литтон вскоре, – и ничего особенного не случилось. Но потом, одним майским вечером, Холланд ворвался ко мне жутко взволнованный. Вам ведь уже, наверное, ясно: открытый им мир не внушал ему страха, ужаса – ничего такого негативного. Это был просто комплекс интересных и сложных проблем. До того майского вечера я привык видеть Холланда в добром здравии, бодрого духом. Но когда он поспешно вошел, я сразу же обратил внимание на непривычное выражение в его глазах: озадаченное, неуверенное, встревоженное. «Странные вещи происходят в другом мире, – выпалил он. – Невероятные. Мне такое и в голову не приходило… Не знаю… не знаю, как сказать, не знаю, как объяснить, но… но я начинаю думать, что некие существа… какой-то еще разум – и не один – перемещается в пространстве, помимо меня».
Понять бы мне тогда, что дело приняло скверный оборот! Но попробуйте разберитесь в этом человеке, ведь он был так рассудителен, так стремился к ясности. Я спросил у него, откуда он знает. Согласно его же доказательствам, тот мир существовал без перемен, ведь все формы пространства сдвигались, подчиняясь неизменным законам. По словам Холланда, он обнаружил, что его порой подводит собственный разум. Страх охватывает его – рассудочный страх… и слабость; он ощущает, как что-то чуждое в пространстве мешает ему. Он описывал свои впечатления – разумеется, очень нескладно, ведь они оставались чисто рассудочными, – не в силах найти для них материальную опору, чтобы я их себе уяснил. Суть была в том, что он постепенно начал улавливать «присутствие», как он выразился, в своем мире. Оно, или целое сообщество неких таинственных «их», никак не воздействовало на пространство – не оставляло, например, следов в его коридорах, – но влияло на его разум. Между Холландом и «ими» возникла непостижимая связь. Я спросил, было ли «их» влияние неприятным, и он ответил: «Нет, в общем-то – нет». Но я наблюдал тень страха в его глазах.
Вдумайтесь, попробуйте представить, что такое рассудочный страх. Мне кажется, я не способен… Для нас с вами страх предполагает боль, угрожающую нам или кому-то, в конечном счете – боль телесную. Поразмыслите, и вы придете к такому выводу. Но теперь вообразите-ка сублимированный и преобразованный страх – напряжение чистого духа. Я не способен этого вообразить, но, наверное, это возможно. Я не стану притворяться и не скажу, что уяснил себе, как Холланд узнал о «присутствиях». Но сомнений его утверждение не вызывало: звучало убедительно; он нисколько не был помешан в общепринятом смысле слова. В том самом мае он опубликовал книгу «О числах» и выступил с весьма достойной публичной отповедью в адрес раскритиковавшего книгу немецкого профессора.
