Литтон, как я заметил, не разделял моего настроения. Похоже, рассказанная история разбередила в нем тягостные воспоминания. Он завершил ее на пороге охотничьего домика:
– Конечно же, Холланд ушел в тот день умирать. Он кое-что увидел – увидел больше, чем нужно, – и это отобрало у него всякий душевный покой. Он уж слишком основательно углубился в дебри абсолютного духа – а на том пути, если хочешь двигаться дальше, нужно отринуть бренную плоть. Упокой, Господь, душу его! Думаю, он выбрал самую высокую из альпийских вершин намеренно, желая остаться неузнанным… Холланд прожил жизнь отважного человека и достойного гражданина. Видимо, напоследок ему просто захотелось, чтобы нашедшие его труп не узрели того, что навек застыло в его глазах.
Ни один скотный рынок в стране не сравнится по размеру с Инверфортским – это известно всем на северной стороне Твида. Несколько дней в году, когда осень подходит к концу, округу поднимает на уши разношерстный гомон из загонов: быки мычат, овцы блеют, а с торговых площадок слышны выкрики барышников и перекличка фермеров. На открытом скотном дворе, где толпятся оптовики и мясники – народ, не подчиняющийся ни Богу, ни законам, – царит такой хаос и шум, что и мертвого впору разбудить. Из соседних закусочных доносится стук ножей; там селяне за кружкой пенного поглощают говядину с картошкой, а пастушьи псы стерегут под столами упавшие куски. Здесь можно встретить разбойников с большой дороги, не разумеющих ни слова по-английски, и джентльменов-фермеров из Инвернесса и Россы, а также скотоводов из низин и городских торговцев, не говоря уже о разных по национальности и занятию проходимцах.
Именно там я свел знакомство с Дунканом Стюартом из Клэшемхарстана, что в Раннох-Мур. Он был уже седым стариком с обветренным лицом, однако дельцом успешным и преуспевающим. У него были большие пастбища и много стад, прямо как у Иакова. Свой скот Дункан привез с севера и, ожидая встречи со сговорчивыми англичанами, целый день развлекал меня своими историями. В молодости он был погонщиком и всю Шотландию исходил вдоль и поперек. В его памяти сохранились времена почти доисторические! Эту историю, а также множество других, я слушал, находясь в небольшом загончике, где пахло навозом и звучала непрекращающаяся болтовня на гэльском.
– К двадцати пяти годам, – говорил Дункан, – я прослыл настоящим бунтарем – из таких, знаешь, свободных духом. Поэтому я стал погонщиком гурта: уж больно любил свободу, да и жизнь к такому всячески склоняла. Если бы отец прознал про все мои шалости, его сердце давно бы разбилось. Моей матушке повезло, что умерла, когда мне было всего шесть лет. Проповеди священника, мистера Макдугалла с островов, который призывал меня отказаться от пути заблуждений, проходили мимо моих ушей. Я не сходил с кривой тропы, попутно сберегая неплохие деньги: уж я-то был старательным и надежным работником. Я изучил все пивные заведения от пирса Кромарти до улиц Йорка. Я пил как сапожник, не задумываясь о Боге и ближнем, любил поиграть в карты, а женский пол для меня не имел значения. Как вспомню себя двадцатипятилетним… а, до сих пор стыдно!
В последние дни сентября я оказался в Эдинбурге со стадом из пятидесяти овец; их я решил купить у пьяницы-лэрда и планировал сбыть где-нибудь на западе страны. Овцы были хорошими, все – из лейстерских пород, хорошо откормленные. Как только я покинул город и пустил отару по Мерчистон-роуд мимо Пентлендских холмов, ощутил легкость на душе. Со мной было несколько приятелей, таких же бунтарей, как я, хотя, наверное, не таких удачливых. Я не особо ценил их, но они меня – еще как, да только из-за виски, которое я им наливал. В Колинтоне они попрощались со мной, и я пошел дальше один.
