Знаю, что вы скажете: мозг слабел изнутри – вот объяснение. Согласен, мне следовало бы о том подумать, но Холланд производил впечатление на диво здравомыслящего человека – подобное предположение показалось бы попросту нелепым. Он все так же интересовался моим мнением законоведа в отношении сообщенных им фактов. Я не сталкивался с более странным случаем, но ради Холланда постарался подняться над своими представлениями о смысле и бессмыслице. Сказал, что если принимать сказанное им за факт, то «присутствия» могут являться либо сознаниями других людей, пересекающих пространство во сне, либо сознаниями, подобными его собственному, независимо от него овладевшими чувством качественности пространства, либо, наконец, душами, достигшими совершенства. Смешно было ставить подобный вопрос перед столь прозаическим человеком – я отвечал ему не совсем всерьез. Но Холланд-то был серьезен. Он допускал все три толкования, но в первом всерьез усомнился. Проекция души в пространство во время сна, как он полагал, являлась ничтожной и слабой – эти же «присутствия» обладали силой. Последним двум вероятностям он поразился. Следовало бы мне вникнуть в происходившее и попытаться не дать ему развития: разве не так поступают добрые друзья? Но кто бы подумал, что с Холландом не все в порядке?.. Мысль, что он помешался, тогда ни разу не посетила меня. Я его скорее поддерживал. Его случай почему-то меня занимал, хотя втайне я считал его слова вздором. Я принялся ему обрисовывать его судьбу первооткрывателя.
– Только вообразите, – говорил я, – что вас ожидает. Вы откроете, в чем суть души. Откроете новый мир – столь же богатый, сколь древний, но нетленный. Вы поможете человечеству утвердиться в идее бессмертия, навечно избавите человеческий род от страха смерти. Да ведь вы, дружище, подобрались к замку́, запирающему все тайны мира.
Холланд не воодушевился. Он казался странно усталым, подавленным.
– Может и так, – сказал он, – если вы озвучили все версии о природе присутствий. Но, предположим, мы тут что-то упускаем…
Что именно – он и сам не знал. Вскоре он покинул мой дом, но перед уходом успел еще раз меня озадачить, поинтересовавшись, читаю ли я поэзию. Я ответил, что очень редко. Он сказал, что тоже не фанат виршей, но ему попался сборник стихов автора, явно что-то знавшего о «присутствиях». Кажется, звали того поэта Траэрн и был он священником из семнадцатого века. Холланд процитировал несколько строк, сохраненных моей въедливой памятью, – вот они:
Холланд был убежден, что «тени» и «сути» в данном случае – не ангелы или демоны, как можно ожидать от поэта-священника, но нечто принципиально иное.
– Но поэту они явно внушают светлые чувства, – не преминул я заметить.
– Согласен, – сказал Холланд, – но такой взгляд – лишь следствие религиозности автора. Он верит, что все в мире – к лучшему. А я вот не приемлю веру, мой оплот – знания. Но пока что я так мало, ужасно мало узнал…
Со следующей недели я был занят в арбитраже и пару месяцев ни с кем из друзей не виделся. Потом как-то вечером столкнулся с Холландом на набережной, отметив его весьма больной вид. Я повел его к себе, он по пути не проронил ни слова; предложил ему крепкого виски с содовой – и он выпил его махом в полной рассеянности. Взгляд у него был напряжен, метался, как у перепуганного животного. Холланд всегда отличался худобой, но теперь стал сущим скелетом.
– Я не могу надолго задерживаться, – сказал он. – Завтра я отправляюсь в Альпы, и у меня там много дел.
Прежде он охотно делился со мной всем, но теперь, казалось, робел. Пришлось самому поинтересоваться.
– У меня трудности, – ответил он, запинаясь. – Мое положение, пожалуй, бедственное. Знаете, Литтон, вы, кажется, ошиблись в отношении… в отношении того, о чем я говорил. Вы привели три объяснения
Он замолчал на секунду-две, потом неожиданно подался вперед и схватил меня за руку с такой силой, что я вскрикнул.
– У них там свой мир, – произнес он хрипло, – и я, возможно, зря приобщился к нему. Пророк Даниил был прав:
