13 друзей Лавкрафта полностью

Литтон прервался, чтобы заново набить трубку, а я задумался над иронией судьбы, вынудившей математического гения довериться законоведу-филистеру, а этого законоведа побудившей бестолково пересказывать чужую исповедь неучу – в сумерках, в шотландском горном краю. В пересказе Литтона логика, очевидно, хромала.

– Одно мне было совершенно ясно, – продолжил Литтон, – Холланд действительно видел все, о чем говорил. Как у него это выходило, не знаю. Возможно, его мозг, постоянно занятый проблемой, выявил в себе атрофированную систему и восстановил древнюю человеческую способность. Во всяком случае, его повседневная жизнь проходила в двух мирах.

Холланд часто навещал меня, но почти не возвращался к этой теме. Он не особенно переменился – разве что стал, быть может, немного рассеянней. Идя по улице, заходя в комнату, он бросал вокруг быстрые взгляды и иногда без всякой причины подавался в сторону. Вы наблюдали когда-нибудь за кошкой, пересекающей комнату? Кошка двигается бочком, вдоль мебели, а открытое пространство по ковру преодолевает, будто обходя какие-то препятствия. Так вот, у Холланда появилась подобная привычка. Его всегда считали человеком со странностями, и на эту никто не обратил внимания, кроме меня.

Я не помышлял подшучивать над ним, споры мы прекратили, так что бесед почти не получалось. Но иногда он сообщал мне кое-что о своем новом опыте. Предельно точно, научно обоснованно – никаких подробностей, нагоняющих суеверный ужас. Я-то презираю бредни о сверхъестественном, вошедшие ныне чуть ли не в ежедневный обиход… Холланд выглядел здоровым, полным сил, аппетит у него оставался отменным, но порой, когда я слушал его – а нервы у меня, вы же знаете, в порядке, избытком воображения не отличаюсь, – меня все-таки охватывал страх. Я чувствовал, как почва ускользает из-под ног. То было не головокружение – как раз наоборот. Поймете ли вы меня тут?.. Казалось, будто меня всего заполняют фантастические сущности, то есть заполняют мысль – не тело.

Я знал от Холланда, что он постоянно держит в уме коридоры, залы, некие пассажи в пространстве – сдвигающиеся, но ведущие себя соответственно жестким законам. Я так и не разобрался, что представляло собой подобное осознание пространства. Я спрашивал у Холланда, но он всякий раз приходил в смущение, волновался, не мог растолковать. Понял я только, что каждая веха влечет за собой целое множество и что, единожды определившись в направлении по объекту, вы уже не собьетесь с пути. Холланд сказал, что запросто может, пожелай он только, преодолеть на дирижабле расстояние между вершинами Монблан и Сноуден в густейшем тумане без компаса, если стартует под верным углом. Признаюсь, мне в это было сложно поверить: Холланд вечно натыкался на камин, кресла и прочее. Только вообразите такого малого в кабине дирижабля! Но Холланд объяснял это тем, что уделяет слишком много внимания объектам пространства, а о материальных объектах забывает, как о менее существенных, время от времени. Но это же сущее помешательство, разве не так?

Он говорил мне обо всем просто, откровенно. Не забудьте, ничем иным – единственно разумом жил он в этом своем новом мире. Говорил, что, когда сидит в комнате среди людей, испытывает странное чувство отчужденности, ибо знает: никто, кроме него, не в контакте с бесконечным и удивительнейшим пространством, окружающим их. Говорил, что слушает человека выдающегося ума, а сам посматривает на кошку на ковре и думает про себя: до чего же кошка сметливее человека.

– Когда же он помешался? – задал я вопрос – грубый, раздосадовавший Литтона.

– Вы неправильно восприняли мои слова о «сущем помешательстве». Это оценочное суждение невежды. Вы ошибаетесь, если предполагаете какую-то патологию в нем – в ту пору. Он был абсолютно в здравом уме. И ум этот был остер, как бритва. Да, я не понимал его. Но я мог судить о его душевном здравии.

– Но сделало ли Холланда это пространственное чутье счастливее? Или наоборот?.. – поинтересовался я.

– Сначала, думаю, оно доставляло ему неудобства. Холланд был беспокойным, потому что знал слишком много… и в то же время слишком мало. Неизвестность давила на его разум, тяжелым воздухом теснила грудь. Но тяжесть отпустила, и он принял новый мир трезво, с присущей ему практичностью. Думаю, свободно упражняя ум в чистой среде, он ощутил за собой необыкновенную силу. И еще одну любопытную вещь Холланд мне открыл: он был страстным альпинистом, но, как ни странно, голова его подводила. Он всегда страдал головокружением от высоты, хотя ему удавалось справляться с собой. Теперь же все прошло. Обретя чувство наполненности пространства, он мог болтать ногами над пустотой с беззаботностью, будто сидел и грелся у камина в своем кабинете! Помню, я сказал ему, что он прямо-таки колдун из Средних веков, наводящий чары с помощью чисел и фигур. Холланд мне тут же возразил.