Еще мальчишкой я видел в своем друге истинного патриция; не то чтобы его личность производила впечатление величия или богатства, скорее наоборот. Тем не менее он дышал неисчислимой фамильной древностью – и я не знаю ни одного дворянина, какой бы уверял столь сильно в своем лице сущность Государя, чей бледный цветок цвел вчера, а уж завтра погибнет, но корень чей пронизывает века. Вот что я знал о Харфагере – а еще то, что на одном из островков к северу от Зетландии жили его мать и тетя и что он был в какой-то степени глухой – но подверженный тысяче мук или наслаждений от определенных звуков: от скрипа дверных петель, от птичьей трели…
Харфагер был несколько ниже среднего роста; склонен к дородству. Его орлиный нос резко выступал вперед под того рода лбом, что френологи именуют «музыкальным»; проще говоря, виски выдавались вперед скул, оставляя обширную ложу для мозга, в то время как линии бровей и блекло-голубые глаза под тяжелыми веками словно уходили от носа вглубь лица. Лицо это украшала редкая бородка. Наиболее причудливой чертой в нем казались мне уши – почти круглые, очень маленькие и плоские, лишенные внешнего изгиба, называемого «спиралью». Я понял, что это уже давно стало чертой его расы. На бледном лице моего друга было выгравировано выражение скорбной немочи и глубокой печали.
По прошествии года я счел необходимым сообщить Харфагеру о своем намерении покинуть Париж, когда мы однажды ночью бдели в укромном уголке у камина. Он ответил на мое известие вежливым «Конечно!» и продолжил глядеть на огонь. Но час спустя он ко мне повернулся и горько бросил:
– Похоже, кто-то здесь безжалостен и себялюбив!
Трюизмы, произносимые именно таким тоном открытия, я иногда слышал от него. Но его серьезный взгляд и уныние поразили меня.
– Что случилось? – поинтересовался я.
– Дружище, не бросай меня тут! – воскликнул Харфагер, хватаясь за голову.
Тогда-то я и узнал, что он пал жертвой бесовской злокозненности, добычей адского искушения. Эта прельстительная, манящая рука, потаенная страсть, всю жизнь избегаемая, но особо остро проявляющаяся в одиночестве, все время соблазняла его с того самого дня, как в возрасте пяти лет он был выслан отцом из опустевшего дома, окруженного морем.
– Кто же питает эти злые умыслы? – спросил я.
– Моя родная мать и тетка, – ответил он.
– И в чем сущность искушения?
– В том, что меня до сих пор тянет – безумно тянет – в тот проклятый дом.
Я спросил, в чем именно он усмотрел преступные козни матери и тетки. Он ответил, что, по его мнению, у них не было никакого определенного мотива, а только урожденная зловредность, ненамеренная и роковая; и что обнаруживалась она в бесконечных призывах и наставлениях, какими на протяжении многих лет они докучали ему, желая распалить в нем желание вновь устремиться к далеким владениям предков.
Все это не укладывалось в моей голове, о чем я и сообщил. В чем причина помянутого им магнетизма и опасности его дома? На это Харфагер ничего не ответил и, поднявшись со своего места, скрылся за портьерой и покинул комнату. Он быстро вернулся с рукописью в кожаном переплете – «Хроникой скандинавских семейств» Хьюго Гаскойна, писанной на староанглийском. В отрывке, выделенном Харфагером для меня, я прочел следующее:
«Знайте же, что старший из двух братьев, Харальд, человек неоспоримых достоинств и доблести, свершил паломничество в Данию. Возвращаясь оттуда домой, в Зетландию, он привез с собой супругу, любезную Фронду, в коей текла кровь датских королей. И младший брат, Свен, задумчивый и приятный в обхождении, но многажды превосходивший старшего хитроумием, принял его со всевозможным радушием. Но вскоре Свен занемог от порочной страсти к Фронде, жене брата. Покуда достойный Харальд доверчиво и сердечно хлопотал у одра хворающего, Свен внезапно нанес ему могучий удар мечом, немедля заковал его руки в кандалы и бросил на дно глубокого узилища. И поскольку Харальд не желал отказываться от Фронды, Свен отрезал ему оба уха и выколол глаз, а после этих пыток вознамерился убить его. Но в тот же день доблестный Харальд, разорвав оковы, напал на своего врага, обхватил его руками и, одолев и сбив его с ног, скрылся. Однако он не сумел отойти далеко от за́мка, ибо, хоть и был быстроног, не в силах был бежать дальше, ослабев от причиненных братом мук. И покуда он лежал без сознания, Свен тихо подобрался к нему и, пронзив его копьем, низверг с Сомбургского мыса в море.
Вскоре после того леди Фронда, не ведавшая ни о том, как погиб ее господин, ни того, жив он или мертв, милостиво приняла Свена, обручилась с ним под звуки труб на пышном торжестве – и вместе отправились они оттуда в дальние края.
