Стоит ли говорить, что под впечатлением от послания я отправился прямиком на Рейбу? Не стану утомлять читателя подробностями путешествия – отмечу лишь, что столько серого неба, густого тумана и смертельно холодных с одного только облика морских вод не видал за всю свою жизнь. Остров показался мне до безумия отчужденным в кольце из скал, вздымающихся прямо из волн; накрапывала противная морось, довершая и без того очень невеселую картину. Рейба, насколько я узнал, выступал эпицентром своеобразной системы опасных вихревых течений и водоворотов, зарождающихся под действием приливных волн, хаотически курсирующих между всеми местными островами. Близ Рейбы они набирали из-за высоких утесов поистине сокрушительную скорость – подплыть к острову и в дневное время казалось непростым делом, а ночью задумка попросту сулила погибель. Одолевая бурные воды, зафрахтованное мной суденышко подошло достаточно близко – я увидел гриву прибоя, высоко вздымавшуюся над прибрежными скалами. Сила его ударов, казалось, превышала в несколько раз мощь артиллерийской канонады, ибо волны подбрасывали целые тонны скальных обломков на высоту нескольких сотен футов над островом.
Когда солнце в следующий раз поднялось над горизонтом, я уже вплотную подошел к побережью – и впервые поддался миражу, будто остров вертится вокруг оси. Вероятно, тому виной были завихрения волн по его периметру. Швартоваться пришлось на западном берегу, ибо высадка на восточный, и бывший моей целью, не предвиделась возможной из-за зыби.
Вскоре я столкнулся с первыми проявлениями жизни: в двух
Всю ночь, проведенную в море, я терзался странным присутствием гнетущего шума в ушах – явно не имевшего отношения к реву пенных вод у крутых берегов. Чем ближе судно подходило к острову, тем сильнее и грознее становился этот гул – укрепляя уже помянутую мной иллюзию островной круговерти. Рейба оказался краем крутых утесов и отмелей из гранита и гнейса. Примерно в центре острова показалось высокое плато с уклоном с запада на восток, инкрустированное замкнутой цепью сообщавшихся озер, зловеще и непрерывно перетекавших одно в другое. За каскадом угрюмых, отливающих чернотой волн я совсем не видел противолежащий берег. Зовя провожатого по имени, я напрягал слух, улавливая, что он прокричит в ответ, – и все больше убеждался, что никакой тверди в той стороне, может, и нет вовсе. В своих призывах я исходил на крик, ведь лишь надрыв голоса мог поспорить с непрестанным ревом будто от десятитысячного стада бизонов, налетающим на остров со всех сторон света. Чувствовал я теперь и очевидную дрожь земли. Напрасно выискивал я взглядом хоть деревце, хоть чахлый куст: из растительности лишь мох выдерживал натиск разгулявшихся здесь, на ободранном ветрами до голой скальной подложки Рейбе, стихий. По прошествии часа с полудня мрак начал сгущаться кругом. Вскорости мой проводник, указав на крутой и узкий проход у восточного берега, поспешил к своим тем же путем, по какому привел меня сюда. Я отчаянно кричал ему вслед, когда он ушел, – но человеческий жалобный зов в том месте не имел силы.
По этому-то ущелью, с замирающим сердцем и напропалую кружащейся головой, я и прошел – и, достигнув самого его конца, очутился на выступе скалы, содрогавшемся от непосредственного нашествия моря, хотя вся эта часть острова была и без того охвачена тряской, явно вызванной не мощными морскими канонадами. Прижавшись к скале, чтобы спастись от порывов ветра, я увидел картину, не менее мрачную, чем какой-нибудь унылый край из видений Данте. Три темных утеса в окружении невообразимого калейдоскопа скал, скрюченных, как пальцы карги, служили убежищем крикливым стаям скоп и альбатросов, тюленям и моржам. К крикам птиц и реву морского зверья море добавляло свой надменный голос, полный неясной злобы. Пошатываясь, я прошел немного влево, и вдруг передо мной открылся огромный амфитеатр – панорама ужаснувшего сердце величия, какого я не мог и вообразить себе прежде… и, горе мне, не припомню во всех подробностях сейчас.
Я сказал «огромный амфитеатр» – но скорее он напоминал очертаниями готическую арку в добрую милю шириной, поваленную наземь. Верхняя дуга лежала дальше всего от моря, а вперед нее протянулись каменные стены в сорок ярдов длиной. Вниз по этой округлой форме «арки» и по всей ее длине ревущий океан катил свой тоннаж в седой ярости, и оцепенение, с коим я смотрел, а с ним и легкая инстинктивная оторопь, думаю, вполне понятны.
Сюда, судя по всему, и впадали озерные воды острова Рейба.
А в изгибе этой нормандской катаракты, одетой в дымку далеких прибоев, возвышался отливающий латунью за́мок.
