13 друзей Лавкрафта полностью

Последний отблеск увядавшего дня почти канул, но я еще мог различить за завесой настырного ливня, горькими слезами окроплявшего землю, что эта постройка была совсем мала на фоне своего титанического «обрамления». Ее крышу венчал приземистый купол, а вдоль стен тянулись два тесно сомкнутых ряда закрытых ставнями норманнских окон. Окна сверху были отчего-то существенно меньше нижних. Приглядевшись, я предположил, что дом возведен на природном каменном фундаменте – громадном округлом утесе, брошенном в арку водопада. Но фундамент сей едва-едва возвышался над потоком; по местности перед моим взором гнала пенные буруны глубокая река, низвергаясь прямо в море. Проход к замку был бы невозможен, не будь через реку перекинут массивный мост, увитый водорослями.

Сойдя с уступа, я пересек мост, промокнув до нитки. Вблизи я увидел, что дом до половины высоты стен также был густо облеплен, подобно старому кораблю, раковинами моллюсков и комьями влажно поблескивающих морских трав; и, что особенно удивительно, – во многих местах с медных стен свисают огромные, позеленевшие от ила железные цепи грозного вида, отполированные веками. Они тянулись симметрично расходящимися лучами к скрытым водой точкам на земле: здание выглядело будто стоящий на нескольких якорях ковчег. Но, не останавливаясь, чтобы присмотреться, я двинулся вперед и, промчавшись через водопад, изливавшийся со всех сторон с крыши, через одно из его многочисленных крылец прошел в жилище.

Меня обволокла тьма, а с нею со всех сторон подступил шум. Мне казалось, что я стою в центре какой-то кричащей планеты, и этот грохот напоминал залп из многих тысяч пушек, перемежаемый странным рокотанием и треском. Неожиданный сплин завладел мной, на глаза против воли навернулись слезы. Вот она, юдоль скорби – обитель шума! Тем не менее я нашел в себе силы пройти через ряд коридоров и раздумывал уже, куда двинуться дальше, когда ко мне подошла отвратительная фигура с лампой в руке. Я шарахнулся прочь от него – скелета долговязого человека, завернутого в саван! Но блеск крошечных глаз и увядшая кожа лица мгновенно успокоили меня. Ушей у вошедшего не наблюдалось. Этого человека, как я потом узнал, звали Эйт, а его жуткий облик отчасти объяснялся его же утверждением – правдивым или нет, не знаю, – что он однажды сильно обгорел, чуть ли не сгорел дотла, но чудом выжил. Со злобным выражением лица и странной взволнованной жестикуляцией он проследовал к покоям на верхнем этаже, где зажег восковую спичку, махнул мне рукой на накрытый стол и удалился.

Долгое время я сидел в одиночестве. Земля под особняком сильно содрогалась; но все чувства мои были поглощены исключительно восприятием звука. Вода, вода стала моим миром – давящим на грудь кошмаром, звоном в ушах, сущей пыткой моих нервов. Меня переполняло ощущение, будто я все время здесь тону, тону в бурном потоке, – приходилось даже одергивать себя, чтобы не хватать ртом воздух. Я встал и прошелся по комнате, но вдруг застыл на месте, злясь отчего-то на самого себя. Как видно, я осознал, что двигаюсь c некоторой поспешностью, несвойственной мне, неестественной. Головокружение мое резко усилилось. Я заставил себя остановиться и внимательно оглядел зал. Помещение было большим и сырым; обветшавшая, но богатая средневековая мебель словно терялась в нем. В центре зала стояло широкое низкое надгробие из мрамора с высеченным на нем именем Харфагера, жившего в пятнадцатом столетии; стены были отделаны старыми коричневыми дубовыми панелями. Мрачно рассматривая все это, я ждал, борясь с невыносимым чувством одиночества; но вскоре после полуночи занавесь разошлась – и Харфагер суетной походкой прошествовал ко мне.