13 друзей Лавкрафта полностью

Эйт взялся за ручку у изголовья гроба. Из неосвещенной части комнаты нам навстречу выступила дама в черном. Она была высокая, бледная, импозантного вида; по изгибу носа и круглым ушам я догадался, что это леди Сверта, тетка Харфагера. Глаза у нее были покрасневшие и припухшие – ежели не от слез, то и не скажешь от чего.

Мы с Харфагером взялись каждый за ручку у подножия гроба. Дама же понесла вперед нас один из черных подсвечников. Так началась церемония. Подойдя к дверям, я заметил в углу еще два гроба: на крышках были выгравированы имена Харфагера и его тети. Потом мы спустились по широкой лестнице, ведущей на нижний этаж. Спустившись оттуда еще ниже по узким медным ступеням, мы подступили к металлическому порталу, где дама, поставив на пол подсвечник, покинула нас.

Внешней стеной крипты, куда мы снесли гроб, служила медная стена дома, наиболее близко подступавшая к водопаду; судя по всему, она сносила самые безжалостные удары бушующего потока. Тряска здесь была, бесспорно, сильна. Все огромное пространство, в несколько ярусов, было заставлено деревянными полками с уже сгнившими или гниющими на них гробами. Я с удивлением подметил, что пол был медным. Едва мы сюда ступили, как со всех сторон что-то суетливо зашуршало и заметалось: видать, крипта служила домом для полчищ крыс. Поскольку грызуны не сумели бы преодолеть шестнадцать футов меди, полагаясь на зубы, я предположил, что некая плодовитая крысиная пара нашла здесь еще в ходе строительства спасительное прибежище. Но даже эта догадка казалась дикой. Позже Харфагер поделился со мной подозрениями, что крысы по какой-то причине были заселены сюда изначально строителем дома.

Мы положили наш груз на каменную скамью в центре; после этого Эйт поспешил уйти. Харфагер несколько раз прошелся из конца в конец, разглядывая полки и их мрачный реквизит. «Неужто у него, – подумал я, – есть какие-то сомнения относительно их сохранности?» Сырость и разложение пронизывали все. Кусочек дерева, коего я коснулся, рассыпался в пыль под моим большим пальцем.

Харфагер проводил меня в отведенные мне здесь покои. Оставшись один, я еще долго мерил шагами комнату во власти смутного гнева. Но вскоре, утомившись, я провалился в тяжелую дрему, больше напоминавшую агонию.

В дальних покоях обители шума даже унылый день никогда не доминировал над нутряным мраком; но я мог регулировать свой подъем по часам, стоявшим в моей комнате, или по Харфагеру, все чаще звавшему меня составить ему компанию – и намеренному, очевидно, возобновить нашу прежнюю дружбу, невзирая на двенадцать лет пути порознь. Более того, сблизившись, мы стали вести себя куда менее учтиво и осторожно в отношении друг друга – даром что были людьми обыкновенно сдержанными, замкнутыми. Однажды, например, в нашей бесцельной спешке по проходам дома, исчезающим в тени и дальности перспективы, он написал, что мой шаг очень медленный. Я ответил, что это как раз такой шаг, что соответствен моему настроению. Харфагер тогда нацарапал на вощеной доске: «Ты как мокрая курица». Я, задетый его бестактностью, ответил:

– Знаешь, в мире полно других насестов – посуше да повыше!

В другой раз он был не менее груб со мной за то, что я попытался открыть ему тайну нечеловеческой остроты его слуха – и моего! Я тоже, к своему ужасу, со временем начал улавливать какие-то отголоски громко изреченных слов. Я утверждал, что причина – в воспалении слухового нерва. Не будь той каменной арки вокруг дома, рев океана и шумы вечной бури были бы достаточны для развития хронической болезни сами по себе. В случае с его слухом, отметил я, раздражение дошло до той степени, что возымел место феномен, называемый учеными паракузией Виллизия[56]. Харфагер нахмурился, и я стал пересказывать ему реальный случай с практически глухой женщиной, услышавшей в грохотавшем вагоне поезда, как булавка упала на пол. На это он отписался: «Средь всех невежд ученые кажутся мне людьми наиболее темными».

Харфагер приписывал плачевное состояние своего слуха царящей в доме темноте, но мне это объяснение казалось весьма надуманным. По его собственному признанию, сам он, его тетка и Эйт нередко испытывали здесь приступы сильнейшего головокружения. Я был поражен, так как сам незадолго до этого дважды просыпался от ощущения качки и тошноты, будучи уверен, что комната вместе со мной вращается справа налево. Когда это ощущение прошло, я рассудил – может, и поспешно, но на моей-то стороне были передовые теории медицины, – что оно вызвано сотрясением нервных окончаний в улитке внутреннего уха. Что до Харфагера – его вера в то, что дом и весь остров взаправду кружатся, обрела крайне пугающий масштаб, как помешательство или бесовская одержимость. Никогда, говорил он, ощущение головокружения не отсутствовало полностью – иной раз доводя до того, что ему казалось, будто он завис на краю пропасти и вот-вот рухнет вниз, разбившись.