13 друзей Лавкрафта полностью

За прошедшие двенадцать лет мой друг постарел. Былая дородность уступила куда более жуткой полноте – той самой, когда человек пухнет от хронического недоедания. Его шея выдавалась из тулова, будто у черепахи. Возраст сгорбил его спину, понурил плечи. До самой груди свисала его бледная косматая борода – кипенно-белая, под стать клочковатой поросли на голове. Харфагер был обряжен в халат, с виду будто сплетенный из сушеной водоросли, не достававший подолом до узловатых колен, и мягкие тапочки-шаркуны. К моему вящему изумлению, он заговорил первым. Когда я взволнованно вскричал, что уста его движутся впустую и я не улавливаю ни звука в этом дьявольском шуме, он прижал обе ладони к своим ушам и возобновил попытки общения – все такие же безрезультатные. Раздраженным движением руки подхватив свечу, он вдруг вышел из комнаты. В его манере прослеживалось что-то поразительно неестественное – как и у его слуги-кощея Эйта: чрезмерное рвение, лихорадочность, исступление, вызов, нетерпение в позе, преувеличенность жестов. Харфагер все время отбрасывал пряди волос с лица – шафраново-желтого, хворающего, на котором очень жутко выделялись красные опухшие глаза с толстыми веками, чьи зрачки скакали то вниз, то куда-то в сторону. Он вернулся с восковой табличкой цвета слоновой кости и стилусом, при помощи которого набросал просьбу: «Если ты не слишком устал, поприсутствуй со мной на похоронах матушки».

Я крикнул в ответ:

– Да, без проблем!

Он снова прижал к ушам руки и написал пониже: «Молю тебя, не кричи так! В этом доме мне ужасно отчетливо слышен даже шепот». Я вспомнил, что раньше за моим другом водилась слабая глухота, – и удивился написанному, хоть и постарался не подать вида.

Мы вместе прошли через анфиладу комнат, и он прикрыл свечу рукой – необходимое действие, ибо, как я быстро обнаружил, воздух не находился в состоянии покоя ни в одном уголке дрожащего здания; его постоянно пронизывала странная вибрация. Отголоски бури, пока еще не разразившейся, даже занавески заставляли зримо трепетать. Повсюду в доме следы былого великолепия перекрывались нынешним запустением, упадком. Во многих комнатах стояли надгробные памятники, в одной моим глазам предстал целый музей разных изделий из бронзы. Впрочем, экспонаты лежали в беспорядке, их тронул грибок, от сырости бронза позеленела, окислившись, – казалось, дом вспотел от усердия и миазмы разложения отравили весь воздух в нем.

Мне было нелегко поспевать за Харфагером: комнату за комнатой он миновал в дикой спешке, ничем не объяснимой. Только раз он резко остановился и, обратив ко мне нервное лицо, воздел руку и бросил одно-единственное слово. По движениям его губ я сличил что-то вроде «Внемли!».

Вскоре мы вошли в очень длинную комнату, где на стульях, выстроенных в ряд подле кровати, возлежал гроб, окруженный гирляндой свечей. Гроб был очень глубоким, с одной специфичной чертой: часть изножья отсутствовала, выставляя на всеобщее обозрение пятки мертвой женщины. Я также увидел три вертикальных стержня, прикрепленных к боковой стороне гроба, и на каждом красовался маленький серебряный колокольчик на податливой пружине. У изголовья кровати топтался слуга Эйт, с дико недовольным видом меряя шагами избранную для себя узкую межу.

Харфагер почти подбежал к гробу, поставил свечу на каменный столик поблизости и застыл над телом, погрузившись в болезненное созерцание. Я встал рядом и тоже взглянул на усопшую. Столь дикого образа смерти мне еще не доводилось встречать: гроб казался до краев заполненным косматыми седыми локонами, чьей длине и Горгона бы позавидовала. Леди преставилась в солидных летах: лицо как сетка морщин, костлявое телосложение, на кривом носу натянулась до восковой бледности кожа. Ее голова слегка качалась из стороны в сторону на подушке – опять-таки из-за непрерывной тряски всего здания. Из каждого ее уха сочилось по чернильно-черной струйке. Губы окаймляла засохшая пена.

Я разглядел, что над телом были установлены три тонкие пластины из полированного дерева, по форме и местоположению схожие с мостиком скрипки. Они были вставлены в пазы по бокам гроба, а форма их верхних кромок точно соответствовала наклону, каковой предстояло принять двум створкам гробовой крышки при затворении. Одна из этих пластин нависала над коленями мертвой леди; другая – над животом; третья – у шеи. В каждой было по небольшому круглому отверстию. Из этих дырок к ближайшему колокольчику на гибком штырьке был протянут шнур; таким образом, три отверстия делились тремя шнурами на шесть полукругов. Прежде чем я догадался о предназначении этой диковинной паутины, Харфагер закрыл складную крышку гроба – с крошечными выемками под шнуры в центре. Затем он повернул ключ в замке и молвил слово, прочтенное мной по губам как «Идем».