Джим писал мне, что некто Хортер, претендовавший на место, несколько лет работал шкипером на его катере, и распрощаться с ним пришлось только потому, что сама лодка стала больше не нужна. «С тех пор, – говорилось в письме, – Хортер дважды ходил в плавание, очень подолгу, но оба рейса закончились трагически: суда погибли в море». Джим сообщал, что в одной из трагедий Хортеру посчастливилось остаться единственным выжившим среди всего экипажа. Такие события стали для бывалого моряка слишком сильным ударом, и он твердо решил завязать с морями. «Для тебя это отличный вариант. Хортер – малый честный и рукастый, а что еще надо для смотрителя дома на побережье?» – подытоживало письмо.
С Джимом мы через пару дней увиделись в клубе, и я сразу решил уточнить: всерьез ли он считает, что поселить человека, пережившего такие потрясения, в одиночестве на пустынном побережье – хорошая идея? Я бы понял, будь у Хортера жена… но тут ему и днем, и ночью предстоит блуждать в одиночестве по пустому дому.
Джим возразил, что нервы у его кандидата в полном порядке, а все проблемы касаются только выхода в открытое море. Кораблекрушение стало для него серьезной трагедией – видимо, потому, что одного из членов экипажа он считал своим лучшим другом. К тому же Хортер почему-то вбил себе в голову, что он сам несет ответственность за смерть товарища.
– Да, он суеверен, как и все флотские. И конечно, он наизусть знает «Поэму о старом мореходе», – со снисходительной улыбкой говорил Джим. – На этой теме он помешан, но в остальном – спокойный исполнительный старик. Уверен, пара лет на берегу выправит его.
Я поговорил с Хортером, и он мне понравился, однако невозможно было не заметить, что этого человека судьба неслабо потрепала. Нет, он не был нервным или напряженным, скорее наоборот – слишком тихим и смиренным, хотя и невозмутимым. На протяжении всего разговора и тени улыбки не промелькнуло на его лице. Я видел застывшую в глазах моряка меланхолию: казалось, своим печальным взглядом он смотрит не на меня, а
– Я совсем не против побыть в одиночестве, – ответил он. – Еще более одиноким мне уже не стать. – Он говорил медленно и задумчиво, все тем же меланхоличным голосом.
– Что ж, если так угодно… – начал было я.
– Все будет нормально, – перебил он меня, но прозвучало это не грубо. Казалось, он говорил сам с собой.
Хоть у меня и оставались еще сомнения, я все-таки решил довериться рекомендации Джима.
Болотистое побережье, отделяющее лес Нью-Форест от моря, всегда слыло юдолью запустения. Мой дом на взморье представлял собой небольшую, но прочную постройку из камня, очень уместно вписанную в пейзаж – словно много веков назад море само возвело этот форпост, дабы воплотить здешнюю суровую атмосферу в произведении архитектуры. В зимнее время тут становилось мрачновато даже для меня, но все летние выходные я не мог проводить где-то еще. Во время прилива здешние волны силились превратить мою спальню в ванную, но каменные стены всегда отлично выдерживали их натиск. Я думал о том, что если море действовало Хортеру на нервы, то здесь ему, конечно, негде спрятаться. Но в конце концов, бывших моряков не бывает.
В переписке Хортер оказался немногословным собеседником. Обычно я получал от него письма примерно раз в две недели. Почерк у него оказался на редкость красивым и правильным, но слов он тратил совсем мало: дом в полном порядке, чек получен. Однако в феврале я перестал получать от него весточки. В то время я оказался за границей, и мне не пересылали корреспонденцию; только вернувшись через пару недель, я обнаружил, что мой смотритель мне не ответил. Подходило время выслать следующий чек, и я сопроводил его письмом с просьбой рассказать о текущих делах в доме.
