Голодный свет вышел на охоту; он вихрился, расставлял всюду сети и разлетался по сторонам, рыская за старыми деревьями и пролетая над гладями маленьких озер. Вся твердь долины горела холодным пламенем – то призраки, туманные осколки самих звезд, когда-то сброшенные сюда из недр космоса, разгуливали по ней, ужасные и разнообразные в формах и видах своих. Они ползли через стоячие озерные заводи к пологим склонам, обращенным ввысь – в самое небо от края этой дьявольски прекрасной долины. На глазах Керна целая их огненная процессия скрылась в небольшом леске – но вот показалась снова, очень близко к нему.
В ошалелом страхе он наблюдал, как голодный свет пульсирует, приближаясь, – и все же не предпринял ни малейшей попытки убежать. Если бы он пробежал хоть немного, то, возможно, достиг бы черной вершины окружавших его утесов, но свет, разгоравшийся перед его глазами, показался ему странным и восхитительным. Он изливался на Керна, будто свежий горный источник; воздух вокруг него звенел, когда он наблюдал за происходящим затуманенным, непонимающим взглядом. Искрящийся, волнующий, как холодный ветер, что пронизывает угасающий зимний день, голодный свет проник в его тело, словно он был всего лишь призраком человека перед этим сиянием, соперничающим со светом луны и с неуловимой таинственностью лунного света манящим его, Керна. Бесшумно поднявшись, он сделал шаг, и, хотя больше ничего не чувствовал и не понимал, его глаза распахнулись широко-широко – в надежде узреть бессмертную, многообещающую, влекущую тайну. Весь пронизанный светом – тот тек через его руки, ноги, лицо, – Керн зримо преобразился в некий прекрасный, трагический, возвышенный образ: то погибал не человек, но Бог. Как очарованный пламенем мотылек, он был заключен в колышущийся кокон света и поглощен им. Когда он упал на траву, сквозь застывшее тело пробежала яркая искорка. Она радостно засверкала и закружилась над распростертой фигурой, похожая на огонек Святого Эльма. Миазматический ореол мотыльков-вампиров, слетавшийся на новую падаль, окутал тело, ярко вычертил его контуры. Пронизанное безумным светом, это место казалось куда более зловещим теперь, чем темные чащобы сосен, скорбно склонивших друг к другу головы…
– Поскольку у каждого из нас есть золото и двадцать лет, чтобы придать ему форму, – обратился скульптор к своему сопернику, – да восславим же эру правления нашего короля! Но помни: только один из нас войдет в историю как триумфатор и истинный певец бога среди смертных.
А дело обстояло так: скульпторам поручили создать образ бога на деньги, взятые из казны недавно завоеванного города. Тому городу покровительствовали боги невыносимо прекрасные – такие, надо думать, допустили бы его падение только во сне.
Один мастер восемь лет кряду полировал свое долото, а потом отправился в Азирию, чтобы познакомиться с зарубежными техниками и приемами, а еще – расспросить мудрых аксакалов о богах, прикладных вопросах божественности и всех символах, с божествами связанных.
Он выяснил кое-что, перешерстив девять тысяч томов, посвященных описанию богов. Выходило так: у одних было двенадцать ног, у других – ни одной. Одни были женщинами, другие – мужчинами, но большинство этих созданий более сложно, чем люди, подходило к самому вопросу пола. В языческой стране, где женщины заплетали в волосы цветы и никто не работал, имелся бог, прибывший на метеоре, а в другие земли всевышний покровитель явился на белом коне, пересекшем с запада на восток все ночное небо. В более холодных краях водился такой бог, что обладал атрибутами всех своих коллег – кроме одного. В краю сообщающихся озер, чьи жители никогда не строили домов, а вместо этого катались на водных лыжах и сажали кувшинки, когда шел дождь, бога именовали Засухой. На темной земле, заключенной в узилище между двумя одноименными горами, жил бог с бородой, что горела, не угасая. В других краях какой-то человек с блестящими глазами объявил своим землякам, что один
Его соперник тем временем улегся на склоне холма, где росла более вкусная, если довериться мнению овец, трава по сравнению с той, что облепила невысокие взгорья, – и стал сочинять небылицы, прекрасно сознавая, что никакой правды в них нет: про звезду, что расцвела возле дерева, спугнув на закате голубей, и реку, что попыталась выйти на сушу из своего тростникового гарнизона – и не смогла вернуться обратно; более того, когда факелы заката и молодого года погасли, она обнаружила, что бо́льшую часть ее вод разлили по кувшинам – и там воды превратились в вино, такое же сладкое, как губы девицы…
