13 друзей Лавкрафта полностью

Именно во время учебы в Кембридже я впервые познакомился с Ангусом Макбейном. Мы случайно встретились, как это водится у студентов старших курсов, в гостях у общего друга, вернее, просто знакомого. Меня, как сейчас помню, задели странные циничные ремарки, то и дело отпускаемые Макбейном, – этим его участие в нашем споре, остром, радикальном и весьма невежественном (как и пристало старшекурсникам), ограничивалось. Уже даже и не вспомню, какая тема так зацепила нас, зато Макбейна, странного тщедушного человека, буквально утонувшего в огромном кресле, с кошкой принимавшего нас знакомца, блаженно мурлычущей на коленях, запомнил лучше некуда. Он никогда не смотрел в лица усевшихся полукругом у камина спорщиков, но пускал в воздух красивые кольца сигаретного дыма или со скептичной миной, из-под полуприкрытых век, разглядывал развешанные над каминной полкой фото популярных актрис – этакий пантеон признанной красоты тех лет. Время от времени он все же что-либо вворачивал: либо резонное, либо на редкость бессмысленное, но неизменно оригинальное и неожиданное. Всякий его словесный выпад был точно камень в общее болото разговора.

Не думаю, что он показался мне при той встрече – или даже после нее – человеком особо острого ума. Что заставляло обратить на него внимание, так это ореол странности, который, казалось, исходил от него – от всех его манер и поступков. Он был непредсказуем, неопределим. У большинства Макбейн пробуждал неприязнь, но кое-кто – и я в том числе – проникался к нему симпатией. Не знаю, многие ли в обиходе со мной понимали, что я на самом деле ценю все странное – те тонкие степени инаковости, что требуют определенной природной склонности, чтобы вообще их наличие оценить. Экстравагантность любого рода привлекает внимание и вынуждает выбирать между восхищением и презрением; более того, она обычно – не в последнюю очередь в университетской среде – побуждает к подражанию. Насколько я знаю, никто никогда особо не восхищался Макбейном, но и не презирал его, и уж точно никто никогда не сумел бы ему подражать. Необычность заключалась скорее в нем самом, чем в каких-либо особых привычках, ибо Макбейн ничем определенно не отличался от других молодых людей – светловолосый, среднего роста, с трудноопределимым цветом глаз: то ли голубые, то ли серые, то ли и вовсе зеленоватые. Была у него, к слову, привычка держать глаза будто бы полузакрытыми – и отводить взгляд от любого, кто стоял рядом. «В народе» считается, будто такая особенность – признак мошенника; в его же случае это было просто частью общего чудаческого образа и не вызывало особого недоверия.

Наше знакомство, начавшееся случайно, переросло в диковинную дружбу. Виделись мы нечасто, почти не разговаривали, не ходили вместе на прогулки и не ссорились, не делились друг с другом своими делами и планами, как полагается друзьям. Дождливыми вечерами я прогуливался по его апартаментам; войдя – обычно заставал Макбейна сидящим перед камином с кошкой на руках. Мы не здоровались друг с другом, но я обычно брал одну из многочисленных странных и редких книг, которые он ухитрялся собирать, тратя очень мало денег. Я погружался в чтение, время от времени отпуская замечание, на которое он отвечал какой-нибудь циничной, отрывистой фразой, и тогда мы оба снова погружались в молчание. Чайник заваривался и опустошался, и мы иногда сидели так до обеда или позже. И все же, хоть и всегда казалось, что я наскучиваю Макбейну, я все равно навещал его покои, а когда отсутствовал некоторое время, он обычно с видом крайней усталости и неохоты заходил ко мне, чтобы посидеть, покурить и полистать мои книги – почти таким же образом, как делал я сам, когда гостил у него.

Мой новый знакомый никогда не рассказывал о своей семье, и я долгое время не знал, кто он и откуда родом. Однажды он упомянул, что его предки, жившие в Средние века, были казнены по обвинению в колдовстве и связях с нечистой силой. На мое замечание о дикости и варварстве Средневековья Макбейн, к моему удивлению, возразил, что уж кто-кто, а его предки объективно заслужили свою участь; более того, их осуждение – единственный оазис справедливости в пустыне судебного позора той эпохи. Из других источников я узнал, что Ангус Макбейн был единственным сыном, чьи родители умерли вскоре после его рождения, не оставив после себя ничего, кроме, собственно, ребенка. Дядя, богатый торговец из Глазго, не слишком щедро оплачивал образование парня и, как предполагали, намеревался завещать ему значительную долю своего имущества. Только это я и смог почерпнуть от тех людей, что взяли за правило знать все обо всех; в университетах в них нет недостатка.