В Макбейне сходились две поразительные особенности, выдававшиеся из всеобщей инаковости этого человека. Первой была его любовь к кошачьим – или, если точнее, любовь кошачьих к нему. В его комнате всегда обитала пара-тройка кошек, а большой черный кот, любимец Макбейна, и вовсе не отходил от него ни на шаг. Было интересно наблюдать, как животные ревновали Макбейна друг к другу и старались завладеть его вниманием; как сам он если и гладил кого-нибудь из питомцев, то непременно – крайне деликатным образом, словно стремясь обойтись как можно нежнее и уважительнее. Его влияние было настолько заметным, что впору было заподозрить: Макбейн натирает ладони кошачьей мятой.
Второй особенностью Макбейна была уже помянутая страсть к собиранию книг. Он находил, брал и покупал их везде, где только можно; и приобретал он такие тома и трактаты, где описывались тонкости демонологии и истории ведьмовства. Думаю, мало кому удастся собрать более полный и всесторонний отчет о делах незримых и сатанинских: у Макбейна имелись издания, рукописные материалы и листовки на латыни, французском, немецком, английском, итальянском и испанском языках; и это – не считая безумно старых фамильных рукописей, относящихся к искусству или судебным процессам над колдунами и ведьмами. Располагал он и каким-то древнеарабским гримуаром – хотя, сдается мне, его он держал для солидности, ибо арабского Макбейн совершенно точно не знал. Большинство материалов датировались шестнадцатым и семнадцатым веками – временем особо жестоких гонений на ведьм и колдунов, когда костры инквизиции полыхали по всей Западной Европе. Интересно, что, когда кто-то из студентов приносил Макбейну книги по той же теме, изданные позднее, он отказывался не только от покупки, но даже и от принятия их в качестве подарка.
– К началу восемнадцатого века, – заметил он однажды, – люди утратили истинную веру в дьявола и до сих пор не восстановили ее в достаточной степени, чтобы творить какое-либо колдовство, достойное своего названия.
Пересуды о современном спиритуализме, месмеризме, эзотерическом буддизме и всем таком прочем Макбейн всегда слушал с плохо скрываемым отвращением. Единственный за всю его кембриджскую жизнь случай, когда я видел, что он по-настоящему вышел из себя, произошел, когда кроткий юноша, готовившийся к посвящению в духовный сан, позвонил ему и попросил присоединиться к обществу по исследованию призрачных и оккультных явлений. Макбейн принял предложение в штыки, заявив, что не понимает, почему какие-то наивные молодые люди хотят быть мудрее своих предков, и что старый способ продать себя дьяволу и получить причитающуюся цену «намного предпочтительнее как в финансовом, так и в моральном аспектах».
– Сброд, торящий дорогу к Сатане вслепую, – самозванцы, – сказал он и, задумавшись на мгновение, добавил: – Никогда, собственно, не понимал, какой нечистому прок от столь жалких душонок. Очень странная черта характера… будто бы даже какая-то слабость с его стороны?..
Начинающий викарий деликатно повесил трубку.
Выходки такого рода, подробности которых многократно пересказывались, изымались из контекста и перевирались, создав Ангусу Макбейну дурную репутацию, какую он вряд ли заслуживал. Руководство колледжа смотрело на него косо, и кто-то, полагаю, только и ждал, когда найдется дисциплинарный повод отстранить поборника оккультной чистоты от учебы – навсегда или хотя бы на некоторое время. Но против него попросту не удавалось выдвинуть сколько-нибудь последовательное и серьезное обвинение. Шутка ли, Макбейн при всей своей вслух высказываемой позиции нередко посещал часовню при университете – не упуская возможности приобщиться к афанасьевскому догмату[23].
– Когда я слышу, как все эти достойные люди бормочут свои псалмы, не придавая им никакого значения, и выкрикивают в звенящий воздух под сводами храма невнятную хулу, – сказал он мне однажды, – я просто закрываю глаза… и иногда почти вижу себя на горе Брокен – в самый разгар шабаша ведьм.
Благочестивое замечание было засчитано только как еще одно очко против него, ибо Ангус Макбейн по рождению принадлежал к самым строгим шотландским пресвитерианам и не выказывал ни малейшего желания покидать конфессию или оспаривать самую суровую и отталкивающую из доктрин, унаследованных от предков. Однако, насколько мне известно, он никогда не приближался ни к одной пресвитерианской часовне, предпочитая, как говорил его достойный дядя, «справлять обряды в доме Риммона[24]».
