Этот дядя, как я постепенно догадался, был единственным существом, к которому мой приятель относился с чем-то вроде ненависти. Мистер Дункан Макдональд приходился родным братом матери Макбейна. Он был крупным рыжеволосым мужчиной – холостяком и балагуром; обычный человек, обладающий толикой такта, мог бы вертеть этим несколько наивным богатеем и так и этак, извлекая немалую выгоду. Макдональд происходил из той породы людей, что сами выковали свое счастье – и потом всю жизнь недоумевают, почему не всякий встречный и поперечный следует их замечательному примеру. Польстив хоть немного самолюбию дядюшки, можно было без особого труда убедить его содержать племянника в достатке, если не в роскоши. Но Макбейн не позволял себе лесть, а Дункан, этот филистер из филистимлян, две трети своей жизни посвятивший наживе и остаток – жесткому чувству долга, видел в отпрыске сестры злостного прожигателя жизни. Зная о том, что единственный племянник постоянно нуждается, он без особой охоты слал ему жалкие подачки, и тот принимал их с брезгливостью и негодованием; респектабельность в обществе и материальный успех могли быть намоленными иконами для Дункана, но для Макбейна, чьи интересы ограничивались потусторонним и далеким от житейского, таковыми никогда не являлись. Можно было подумать, что он сознательно сходит с дороги к успеху; его эссе стали притчей во языцех среди экзаменаторов из-за вопиющей неортодоксальности, а при таком подходе на стипендию или академический гонорар рассчитывать не приходилось. Потому-то Макбейн и зависел лишь от скудных пожертвований богатого родственника, в коих каждая монета будто предварительно слюнявилась, прежде чем быть отшвырнутой прочь от себя. С его прогрессирующей мизантропией и презрением к обывательщине Макбейн оставался нетерпим к самому факту существования такого человека, как его дядя, и к тому, что он сам должен быть извечно обязан такому существу за каждый съеденный им кусочек, за каждую прочитанную им книгу. Ангус редко по доброй воле упоминал о своем дяде, а когда он это делал, в его тоне – не в словах – звучало такое убийственное презрение, какого я никогда не слышал ни до, ни после.
Всему приходит конец, и мое пребывание в Кембридже, пролетевшее для меня так же быстро, как и для большинства, и оставившее меня с тяжким багажом неосуществленных целей на последний учебный год, в свое время подошло к концу. Макбейн выпустился чуть раньше, получив высокую степень второго разряда по математике – главным образом, как я случайно услышал от экзаменатора, благодаря решению нескольких очень специфических прикладных задач, едва ли еще кому-либо посильных. За выпуском последовала серьезная ссора с дядей, но из соображений семейного долга и респектабельности мистер Макдональд продолжал платить племяннику сумму, достаточную для того, чтобы и дальше сводить кое-как концы с концами. Старик Дункан был свято убежден в том, что ни один его родственник не должен осрамить его фамильную честь, угодив в работный дом.
На год или два я потерял Макбейна из виду, а когда увидел снова, он снимал квартиру на безвестной улочке в пригороде Лондона. Я выведал его адрес от другого старого друга по колледжу, Фрэнка Стэндиша, который поддерживал связь с Ангусом. Фрэнк был полной противоположностью Макбейну – высокий, энергичный, красивый и спортивный парень, преуспевающий во всем, за что брался. Сейчас он работал инженером-проектировщиком, и ему сулили большое будущее. Помнится, я с неизменным любопытством наблюдал за их общением в университетские времена: Стэндиш вещал с воодушевлением, жестикулируя и повышая тон, а Макбейн молча слушал и смотрел на него исподлобья. Как заметил кто-то из остряков, дружба этих двоих походила на приснопамятный союз жеребца с котом.
По окончании Кембриджа я устроился на работу учителем в дневную школу и, так как вечера у меня выдавались свободными, часто общался со Стэндишем. Однажды я решил предложить ему повидать нашего общего старого друга. Встретившись в условленный день и час, мы вместе отправились на поиски Макбейна.
Наш путь лежал через одну из тех диковатых пустошей, что раскинулись на окраинах всякого большого и постепенно растущего города. Остовы недостроенных домов, недобро ощетинившиеся столбами строительных лесов, время от времени вырисовывались прямо перед нами, выступая из тумана. Дороги здесь представляли собой длинные нагромождения кирпичных блоков и галечных насыпей, и много где из трещин в камне уже торчала жесткая сорная трава. Тропинка, по которой мы шли, была изрыта колеями от грузового транспорта, курсировавшего от стройки к стройке, и мы то и дело спотыкались. В отсутствие рабочих и прорабов протянувшаяся на многие мили юдоль незавершенных строек, укутанная осенней мглою, навевала дурные мысли, но Стэндиш весело насвистывал, вышагивая по этой гиблой пустоши, и я не мог нарадоваться его компании. Уверен, не будь его рядом, я бы струсил и повернул назад.
