Всенародная полумифическая слава не прибавляла Давыдову веса и в глазах властей. Цари злопамятны, обидевшись раз – уже не прощают. В 1814-м ему присвоили генеральский чин, чтобы тут же его отобрать – дескать, ошибочка вышла. Потом, правда, вернули, но осадок, как говорится, остался. За год до этого, когда Давыдов отбил у французов Дрезден, его немедленно отстранили от командования: нашлись другие триумфаторы, познатнее да поблагонадежнее, решившие присвоить его подвиг себе. Эту оскорбившую его до глубины души историю Давыдов поведал в статье-воспоминании «Занятие Дрездена», которую в 1836 году они с Пушкиным задумали опубликовать в «Современнике». И что же? Текст был искромсан цензурой до неузнаваемости. Не пощадили и статью «О партизанской войне», а ведь Денис Васильевич был уверен, что она «может пройти бодро и смело мимо Ценсурного Комитета, не ломая шапки…». «Право, кажется, военные цензоры марают для того, чтоб доказать, что они читают», – печально усмехался Пушкин, пытаясь хоть так утешить своего друга и автора.
1996
…Они встретились в Петербурге зимой 1818/1819 года. Но, конечно же, были наслышаны друг о друге задолго до этого. Оба состояли в «Арзамасе» – «Армянин»-Давыдов вместе с П. А. Вяземским и В. Л. Пушкиным входили в «московское крыло» общества, а «Сверчок»-Пушкин – в его петербургское «отделение». Юный Пушкин искренне восхищался «неподражаемым слогом» своего старшего товарища и позже никогда не забывал, что именно Давыдов «дал ему почувствовать еще в Лицее возможность быть оригинальным» и найти свой собственный поэтический путь, хотя куда как проще и заманчивее было «петь голосом» Жуковского и Батюшкова. Именно у Давыдова Пушкин «подсмотрел», как легко и естественно может звучать в поэзии язык повседневный и бытовой, а Давыдов гордился тем, что, сам того не подозревая, учил юного лицеиста писать «круче», то есть увереннее, звонче, безоговорочнее. «Певец-гусар, ты пел биваки», – восклицал юный поэт, а Давыдов в письме Вяземскому благодарно восхищался: «Ты и Пушкин имеете дар запенить меня, как бутылку шампанского».
В феврале 1830-го Давыдов был среди тех, кто на арбатском мальчишнике провожал Александра Сергеевича в неведомую семейную жизнь. Он же буквально умолял Пушкина продолжить «Онегина»: «Эта прелесть у меня вечно в руках, – тут все для сердца и для смеха». А некогда пылко сетовавший на то, что Давыдов «оставил лавр, оставил розы» и смог «унизиться до прозы», в 1836-м Пушкин отправляет другу свою «Историю Пугачевского бунта» – серьезный военно-исторический труд, который, он знал, будет оценен профессионально и по достоинству.
Узнав об исходе роковой дуэли на Черной речке, Давыдов был раздавлен: «…эта смерть поразила меня! Пройдя сквозь весь пыл наполеоновских и других войн, многим подобного рода смертям я был виновником и свидетелем, но ни одна не потрясла душу мою подобно смерти Пушкина. Грустно, что рано, но если уже умирать, то умирать так должно, а не так, как умрут те…, которые теперь втихомолку служат молебны и благодарят судьбу за счастливейшее для них происшествие. Как Пушкин-то и гением, и чувствами, и жизнию, и смертью парит над ними…»
Давыдов присоединится к Пушкину совсем скоро – в 1839-м. Последним делом его жизни станет добиться переноса праха любимого командира, Петра Ивановича Багратиона, на Бородинское поле. По иронии судьбы, места, где в 1812 году решалась судьба России и где Багратион принял свой последний бой, принадлежали отцу Давыдова. Здесь же прошло детство будущего певца-гусара. На этот раз Денису Васильевичу повезло: Николай I дал свое высочайшее соизволение на перезахоронение. Но состоялось оно уже без Давыдова.