Практически все ближайшие друзья Александра Сергеевича Пушкина так или иначе были связаны с миром литературы. Одни сочиняли, другие анализировали и критиковали, третьи издавали то, что писали первые и вторые, кому-то даже удавалось все это совмещать. Но случались и исключения. Так, не был литератором Павел Воинович Нащокин – хлебосольный московский барин и бонвиван, коллекционер и меценат, беспечный повеса с «кристальною душою», открытою и человечною, готовый впустить в свой дом и сердце каждого, кто в этом нуждался. Однако благодаря своей бескорыстной и верной дружбе с первым поэтом России Нащокин стал безусловным фактом русской литературы. Он не был литератором, и отчего-то кажется, что у нас есть все причины о том сожалеть.
Середина XX века
«Что твои мемории? Надеюсь, что ты их не бросишь, – летел из Петербурга в Москву отчаянный призыв. – Пиши их в виде писем ко мне. Это будет и мне приятнее, да и тебе легче. Незаметным образом вырастет том, а там поглядишь – и другой». Пушкин знал, о чем просил, ведь еще в 1830 году, живя в Москве, уговорил Нащокина надиктовать ему хотя бы начало своей биографии. До нас дошел небольшой фрагмент, в котором Павел Воинович вспоминает своих отца и мать. Рассказ по-гоголевски уморительный, парадоксальный и фантастический: того и гляди на следующей строчке выпрыгнут из-за угла вареники, шлепнутся сами собой в сметану, а оттуда – прямиком читателю в рот. Потому как и верить описанному невозможно, и не верить – не получается: мемории же!
1828
Отца своего, Воина Васильевича, сын (рукою Пушкина) рисует сочными крупными мазками. Крестник императрицы Елизаветы Петровны и будущего императора Петра III, бравый генерал екатерининской эпохи, вспыльчивый и необузданный. Чуть что – в драку. Самого Суворова как-то по щекам отхлестал, а по восшествии на престол императора Павла подал в отставку: «Вы горячи, и я горяч, нам вместе не ужиться». «Государь с ним согласился и подарил ему воронежскую деревню», где Нащокин-старший обзавелся собственным двором с музыкантами, шутами, карлами, целой армией челядинцев и настоящим верблюдом. С особым уважением автор записок вспоминает арапку Марию, служившую при хозяине камердинером: «она была высокого роста и зла до крайности, частехонько дралась она с моим отцом».
1830‑е
А пассаж про отношения Воина Васильевича с женой, Клеопатрой Петровной Нелидовой, – так это уже даже и не Гоголь, а какой-то прямо-таки барон Мюнхгаузен собственной персоной: «Отец мой ее любил, но содержал в строгости… Иногда, чтоб приучить ее к военной жизни, сажал ее на пушку и палил из-под нее». Что тут правда, а что порождение необузданной фантазии рассказчика – поди разбери, да и надо ли? Пушкина, во всяком случае, эти «живые картины» пленили, а иначе зачем бы он так настойчиво требовал продолжения?
Начало XIX века