Но, увы, писательство, как, впрочем, и любая другая систематическая служба, требующая сосредоточенности и дисциплины, было Нащокину не по нутру. Ему и письма-то сочинять было в тягость, в чем он, понурив голову, признавался «удивительному Александру Сергеевичу». Возможно, он стеснялся своих далеких от идеала орфографии и грамматики: «Сделай милость, ошибок не поправляй – их много – и меня это будет конфузить». А может, пылкий «Войныч», как называл его Пушкин, просто не мог укротить для бумаги все те многочисленные анекдоты и оказии, роившиеся в его голове: «Как жаль, что я тебе пишу – наговорил бы я тебе много забавного». А роилось их там превеликое множество: «…между прочих был приезжий из провинции, который сказывал, что твои стихи не в моде, – а читают нового поэта, и кого бы ты думал, опять задача, – его зовут – Евгений Онегин».
Нащокин действительно обладал талантом слушать, слышать и подмечать все забавное, необычное, из ряда вон выходящее, о чем судачили вокруг. Известно, что именно он навел Пушкина на сюжеты «Домика в Коломне», «Дубровского» и сам должен был стать героем начатого, но не оконченного романа в стихах «Езерский» и оставшегося лишь в планах «Русского Пелама». Благодаря Нащокину и его жене Вере Александровне, щедро делившимися своими воспоминаниями с первыми биографами Пушкина, нам известно множество бытовых, «семейных» подробностей московской жизни поэта.
Нащокин был однокашником Льва Пушкина и Сергея Соболевского по Благородному пансиону. Там он и познакомился с молодым поэтом, приходившим навещать брата и своего лицейского товарища Вильгельма Кюхельбекера, преподававшего юношам русскую словесность. Учебу Павел Воинович так и не завершил, несколько лет прослужил в гвардии, оставив по себе славу заправского кутилы, не знавшего счета деньгам. Рысаки и экипажи, выписанные прямиком из Вены; бенефисные подарки актрисам; бесценный фарфор, бронза, китайские безделушки – наследнику громадного родового имения все было по карману. Но сколько веревочке ни виться, а конец будет. В 1828 году не стало матери. Умирая, Клеопатра Петровна завещала все свое состояние дочери Анастасии и старшему сыну Василию. Павел же был наказан за непомерное расточительство и беспутность.
С этих пор жизнь его превратилась в настоящие «качели»: стоило появиться деньгам, и он закатывал пиры на всю Москву, «делал добро, помогая бедным, и давал взаймы просящим – никогда не требуя отдачи и довольствуясь только добровольным возвращением… У него чуть не ежедневно собиралось разнообразное общество: франты, цыгане, литераторы, актеры, купцы, подрядчики». Когда же капризная Фортуна поворачивалась к игроку спиной, случалось, что и хлеба было купить не на что. Так, летом 1834-го Пушкин с Соболевским вызволяли друга, его прелестную жену Веру Александровну и новорожденную дочь Екатерину из Тулы, откуда те не могли выехать из-за долгов. Нащокин платил поэту той же монетой: улаживал его карточные долги, расстраивал дуэли, а накануне свадьбы Пушкина подарил ему свой фрак, в котором, как вспоминала много позже Вера Александровна, поэта и похоронили. Пушкин крестил старшую незаконнорожденную дочь Нащокина, Павел Воинович – его сына Александра.
Приезжая в Москву, Александр Сергеевич всегда останавливался у Нащокиных. Они постоянно меняли адреса (но извозчики всегда знали, куда везти), бесконечно переезжая из просторных особняков в крохотные тесные квартирки – и так по кругу, но Пушкина ждали всегда, вне зависимости от собственных финансовых обстоятельств. «Нащокин занят делами, а дом его такая бестолочь и ералаш, что голова кругом идет. С утра до вечера у него разные народы: игроки, отставные гусары, студенты, стряпчие, цыганы, шпионы, особенно заимодавцы. Всем вольный вход; всем до него нужда; всякий кричит, курит трубку, обедает, поет, пляшет; угла нет свободного – что делать?» – жаловался Пушкин жене (правда, справедливости ради стоит заметить, что это было еще до свадьбы друга), при этом не уставая повторять, что чувствует себя у «Войныча» как «в родной семье». Да и вообще «любит меня один Нащокин».
Наталья Николаевна мужа к Нащокину не ревновала. Напротив, испытывала к нему чувства самые светлые: во многих письмах Пушкина сохранились ее дружеские постскриптумы. После смерти Александра Сергеевича она отправила в Москву его любимый архалук. Жест вроде бы бытовой и чисто символический: поношенный халат – невеликое наследство, но для раздавленного горем Нащокина он стоил целого состояния. В 1839-м Павел Воинович заказал шведскому художнику Карлу Мазеру портрет друга, для которого позировал сам – в том самом архалуке в красно-зеленую клетку…