- Надеюсь, мы поняли друг друга. О, а вот и ваш секретарь. Филипп, если не ошибаюсь, верно? Доброе утро. Помогите гражданину комиссару разобраться с документацией, видите, что тут у него творится.
"Сукин сын, - думал Пьер; слова из вложенного в папку доноса прыгали у него перед глазами, и он даже не пытался их прочесть. - Долбанный, сраный сукин сын. Проклятый плебей".
Так, ладно, паника ни к чему не приведёт. Всё, что сейчас можно сделать - это немедленно организовать те самые свидетельские показания, которые, по его словам, имелись в пользу Лабрена. Только бы эту старую сводню Лавернэ ещё не отдали в трибунал. Там Пьеру её уже не достать. Если же она здесь... но не будем суетиться. Монуар сказал - в течение дня. Вряд ли стоит навлекать лишние подозрения, немедленно берясь за уже закрытое дело Бавилля. Как минимум до обеда Монуар вряд ли об этом вспомнит, а до того времени я что-нибудь придумаю...
- Гражданин комиссар...
- Что там? - не оборачиваясь, резко спросил Пьер.
- К вам посетитель... можно пускать?
- Скажи, пусть подождет!
- Дама...
Филипп произнёс это слово таким тоном, каким мог произнести её только молодой балбес-гетеросексуал, роняющий слюни при виде размалёванной рожи прядильщицы, вышедшей прогуляться Монмартром. К Пьеру регулярно являлись такие девицы, иногда с доносами, но чаще с прошениями. Под конец разговора они обязательно делали недвусмысленные намёки, а, натолкнувшись на гранитную стену его непреклонности, уходили в слезах, размазывая синюю тушь по щекам. Пьер терпеть не мог с ними возиться, и обхаживать очередную такую дуру в это не самое приятное в его жизни утро он вовсе не жаждал. Выбора, однако не было - излишняя раздражительность комиссара также могла привлечь ненужное внимание.
- Проси, - рявкнул Пьер.
Она вошла.
* * *
- Я клянусь вам, гражданин комиссар... Республикой клянусь, что он ни в чём не виноват. Поверьте мне, прошу вас!
- Не надо подобных клятв, гражданка, - сказал Пьер. - С ними следует быть осторожнее.
Он не считал себя женоненавистником, впрочем, ведь почти все люди на самом деле бисексуальны. Просто Пьер был крайне разборчив в женщинах - гораздо больше, чем в мужчинах. Нечасто ему встречались женщины, один вид которых вызывал неудержимое желание задрать им юбку - но когда встречались, Пьер ценил подобные подарки судьбы. По-настоящему красивая и при этом не вульгарная женщина - столь же редкий дар природы, как обаятельный и изящный, но не женоподобный мужчина. В качестве примера последнего Пьер, разумеется, немедленно припомнил Анри. И неудивительно.
Они оба были редкими пташками, и что дивиться, что она оказалась его кузиной. А нет ли у вас ещё родственников, хотелось спросить Пьеру. Я бы не прочь с ними познакомиться.
Её звали Анн-Мари ля Вийон, и она пришла просить за Анри де Лабрена. Что вы, говорила она, какой Анри контрреволюционер?! Он бездельник и пьяница, он прогулял всё своё небольшое состояние ещё до того, как им могла заинтересоваться агентура комитета конфискации. И его никогда не волновала политика. Да, он сквернослов и покрывает бранью Республику - ну да ведь о роялистах он отзывается ничуть не лучше. Просто он разгильдяй, натура у него такая, но, поверьте, гражданин комиссар, он совершенно безопасен...
О да, подумал Пьер. В том, что он совершенно безопасен, я лично имел возможность убедиться.
- Вы бы получше следили за своим родственником, - холодно сказал он, прервав её торопливые объяснения. - Не мешало ему поменьше таскаться в дрянные бордели.
Хорошенькое маленькое личико Анн-Мари ля Вийон внезапно вытянулось, став почти некрасивым.
- Б...бордели?
- Бордели, - кивнул Пьер. - Их ещё называют домами терпимости. Там господа аристократы, подобные вам, имеют обыкновение удовлетворять свою похоть. Доводилось слышать о таких местах?
- Анри... арестовали... в...
- В борделе, - раздельно повторил Пьер. - Буквально выволокли из-под сифилитичной шлюхи, если вы знаете такие слова.
Филипп в своём углу что-то проворчал, недовольный таким обращением с юной мадмуазель. Пьер же не собирался с ней церемониться. Дамочка была неплохо одета, хватило даже на шляпку с вуалью, не скрывавшую, надо сказать, её громадные глаза цвета спелых оливок - видать, не бедствует. Наверняка это на её деньги Лабрен пьянствовал в публичных домах. И из-за этого, пусть и косвенно, попал сюда... и теперь подставлял под нож не только свою шею, но и шею Пьера. Если начистоту, девочка ни в чём не виновата, но Пьеру нужно было на ком-то сорвать злость.
Это ему вполне удалось. Анн-Мари ткнулась курносым носиком в затянутые кружевными перчатками ладошки и разрыдалась - громко и безутешно. Пьер на миг почувствовал себя неловко. А я ведь ещё не сказал ей, что не могу его отпустить, подумал он. Что тогда-то начнётся...
- Филипп, дайте мадмуазель платок.
Следующие десять минут Анн-Мари сморкалась и всхлипывала. Она не пользовалась косметикой, поэтому её слёзы, заливавшие тонкое личико, были прозрачны и чисты, как ключевая вода.
