| We do not destroy the heretic because he resists us: so long as he resists us we never destroy him. | Мы уничтожаем еретика не потому, что он нам сопротивляется; покуда он сопротивляется, мы его не уничтожим. |
| We convert him, we capture his inner mind, we reshape him. | Мы обратим его, мы захватим его душу до самого дна, мы его переделаем. |
| We burn all evil and all illusion out of him; we bring him over to our side, not in appearance, but genuinely, heart and soul. | Мы выжжем в нем все зло и все иллюзии; он примет нашу сторону -- не формально, а искренне, умом и сердцем. |
| We make him one of ourselves before we kill him. | Он станет одним из нас, и только тогда мы его убьем. |
| It is intolerable to us that an erroneous thought should exist anywhere in the world, however secret and powerless it may be. | Мы не потерпим, чтобы где-то в мире существовало заблуждение, пусть тайное, пусть бессильное. |
| Even in the instant of death we cannot permit any deviation. | Мы не допустим отклонения даже в миг смерти. |
| In the old days the heretic walked to the stake still a heretic, proclaiming his heresy, exulting in it. | В прежние дни еретик всходил на костер все еще еретиком, провозглашая свою ересь, восторгаясь ею. |
| Even the victim of the Russian purges could carry rebellion locked up in his skull as he walked down the passage waiting for the bullet. | Даже жертва русских чисток, идя по коридору и ожидая пули, могла хранить под крышкой черепа бунтарскую мысль. |
| But we make the brain perfect before we blow it out. | Мы же, прежде чем вышибить мозги, делаем их безукоризненными. |
| The command of the old despotisms was | Заповедь старых деспотий начиналась словами: |
| "Thou shalt not". | "Не смей". |
| The command of the totalitarians was | Заповедь тоталитарных: |
| "Thou shalt". | "Ты должен". |
| Our command is "THOU ART". | Наша заповедь: "Ты есть". |
| No one whom we bring to this place ever stands out against us. | Ни один из тех, кого приводят сюда, не может устоять против нас. |
| Everyone is washed clean. | Всех промывают дочиста. |
| Even those three miserable traitors in whose innocence you once believed--Jones, Aaronson, and Rutherford--in the end we broke them down. | Даже этих жалких предателей, которых вы считали невиновными -- Джонса, Аронсона и Резерфорда -- даже их мы в конце концов сломали. |
| I took part in their interrogation myself. | Я сам участвовал в допросах. |
| I saw them gradually worn down, whimpering, grovelling, weeping--and in the end it was not with pain or fear, only with penitence. | Я видел, как их перетирали, как они скулили, пресмыкались, плакали -- и под конец не от боли, не от страха, а только от раскаяния. |
| By the time we had finished with them they were only the shells of men. | Когда мы закончили с ними, они были только оболочкой людей. |
| There was nothing left in them except sorrow for what they had done, and love of Big Brother. | В них ничего не осталось, кроме сожалений о том, что они сделали, и любви к Старшему Брату. |
