В конечном счете, публика решила, что Симоне был гением моды. То, как его тело лежало на земле, как кровь вытекала из ран – что же, это был действительно шедевр. Его фото появилось на обложке нескольких журналов, и через несколько недель модники стали убивать себя по четвергам. Затем появилась мода на блестки, и Симоне был забыт.
Дневная работа: коридоры от двенадцатого до четырнадцатого. Все еще сонный. Жжение в глазах, сухость во рту. Снова этот сон прошлой ночью: после него глаз не сомкнул.
Я двинулся вперед, открывая двери одну за другой и заглядывая в комнаты.
Вид с порога: пусто, пусто, пусто, дымка, пусто, пусто, пусто, пусто, пусто, изогнутые тонкие лучи лунного света, словно проникшие через открытое окно, пусто, темно, тихо, пусто. Воздух в комнате № 24 как всегда затхлый, восковой, словно кто-то секунду назад погасил здесь свечу – каждый раз такой же эффект. Я зациклился на своей иллюзии, что когда-нибудь найду тех, кто это делает. Я узнаю их по опаленным кончикам пальцев, измазанных пеплом.
Мы идем дальше, проходя комнату за комнатой.
Пусто, пусто, темно, пусто, тихо, приглушенное дыхание, пусто, темно, тихо, пусто.
Беатрис обозначала свободные комнаты как
Пусто, темно, тихо, мяуканье кошки, пусто, тихо, темно, безмолвный человеческий крик о помощи, не прекратившийся и тогда, когда я открыл дверь.
Сам звук заставил меня вздрогнуть.
Конечно, там никого не было, только оставшееся эхо чьего-то плача. Это был ужасный звук. Беатрис выглядела озадаченной, ее пальцы порхали над планшетом. Ее лицо было бледным от усталости.
– Что вводить?
Я раздумывал не дольше секунды:
– Безмолвный крик боли.
И мы поспешили дальше, надеясь завершить утренний обход без особых промедлений. Но сон возвращался, и лицо бедной женщины повернулось, чтобы взглянуть на меня издалека; оно словно встало перед глазами, и этот бледный образ заставил меня остановиться прямо напротив комнаты № 42.
Беатрис ждала, не говоря ни слова.
Я отпустил ее руку.
– Просто продолжай работать.
Прошло несколько часов. Мы находили обычное для таких мест множество мелких предметов: крошечный фрагмент бумаги, вырванный из книги, прядь каштановых волос, вращающуюся до полной остановки серебряную монету.
Только в одной комнате, номер 157, было что-то реальное: на полу лежал белый конверт. Казалось, он тихо мерцал в свете моего фонарика. Я оглянулся позвать Беатрис и увидел, как она прислоняется к дверной раме, чтобы сохранить равновесие. Ей все еще было удобно передвигаться, и ночью я часто слышал, как она поднималась. Всего две недели на борту. Я сочувственно покачал головой; мне потребовалось больше шести месяцев, чтобы полностью адаптироваться, но все же мы не могли предаваться безделью. Я снова позвал ее, и она посмотрела на меня усталыми покрасневшими глазами.
– Ну, есть что-нибудь? – протянула она. – Что-нибудь особенное?
Честно говоря, я не был уверен. Но зная эту комнату, зная ее историю…
Она вышла вперед со щипцами, и мы вместе подняли письмо и запечатали его в стерильный контейнер для последующего анализа. Это был, я думаю, самый первый конверт, который мне удалось найти за все годы, проведенные на борту архивного спутника.
Вернувшись в офис, я просмотрел несколько предметов, которые мы обнаружили. Проверил их на психическое заражение: все было чисто. После этого они были быстро внесены в каталог и помечены для хранения. Меня интересовал только конверт. Я прочитал имя человека, которому он был адресован:
Рядом появилась Беатрис.
– Что это? – спросила она. – Что там написано?
Я протянул письмо и подождал, пока Беа прочтет.
– Это все?
– Да.
Я видел, что она не впечатлена.
– Это важно, Беа. – Я забрал у нее письмо. – Понимаешь?
– Конечно, конечно. Но когда мы встретимся с людьми?
– Что, прости?
