— Теперь, на поверхности, прометая по разрушенным кварталам радиоактивную пыль, мечется одинокий пылевой демон, в сумрачной надежде, извлеченной из глубин памяти, подхватывает консервные банки, тормошит их, с тоской вспоминая теплые вечера, наполненные веселым детским смехом. Словно пытается все вернуть.
Маска противогаза прячет его настоящие эмоции, показывая только безразличие резины, никому не нужно знать, как он сейчас ненавидит себя! Себя и время, в котором ему приходится существовать и выживать.
— Сука! Да как же все херово! Как херово быть тут, и помнить, как было раньше! Видеть каждый день вынужденные гнусности людей, которые просто хотят продлить своей жалкий век на один день. Видеть все эти мутации, детишек….
Странный жующий звук усилился, а кровавый огненный сгусток сильнее надавил изнутри на ребра, грозя сломать их.
Ветер трепал его куртку, пытаясь сорвать. Ему уже удалось распахнуть воротник и запустить свою ледяную пятерню за шиворот, студя загривок и лопатки. Но Рыжий не замечал холода, ему так противно стало от этого мира! И только одного хотел сейчас — по-волчьи завыть. И пусть на этот призыв сбежится все твари нового мира — плевать! Он просто устал жить со страхом, чего-то ждать, и жить одним днем!
— … он попал под действие Лешего и еле живым выбрался. — Ворвался новый голос, но как и прежде, Рыжий оставался один.
Он продолжал идти по старым улочкам древнего мертвого города. Гнилыми, обломанными зубами торчали в свинцовое небо разрушенные высотки «жилых кварталов». Строительный мусор стромбовался в артериях городских магистралей, а сверху грязным снегом накинула сама природа похоронный саван человеческой истории. И он, с объемным рюкзаком на спине, шагами мерит это великолепие. Снимает противогаз в желании вздохнуть морозного воздуха и от такого простого действия, вдруг осознает, что все еще просто человек. Одинокий.
Морозный мир поверхности всегда встречает недружелюбно, но это единственная возможность вырваться из тесного и душного, затхлого мирка под землей. А еще это возможность увидеть небо и звезды. Ради такого зрелища не страшна даже Дикая Охота, не страшна новая эволюция и невообразимая мутация. Не страшны все эти рассказы о приходах Чертового Бездонья и невообразимых волн его безумств!
— Стой! — В ночи зажегся прожектор, слепя. — Кто идет! — Громогласно прорычали с той стороны светового потока.
— Это я. Рыжий! — Сказал, опуская руки. Его узнали, вырубили свет, протянули руки, помогая подняться на бруствер.
— Просыпайся! Просыпайся, любимый! — Будил его ласковый девичий голос.
Рыжий открыл глаза. В груди нещадно ломило, а над собой он не видел звезд. Сфокусировавшись, он понял, что над ним болотная тварь! Это был огромный, размером с быка, болотный клоп! С жирными, блестевшими боками, сейчас ходившими волнами, он присосался к его груди и пил кровь! Эта тварь убивала его!
— … говорил, что нашли такое место, что ад может показаться легким пикником в сравнении с ним.
Вот, наконец-то, все они здесь. Все пятеро левиафанов, страшные пасти, полные тонких длинных и острых зубов, будто бритвы, окружили Хижину и выживших в ней. А внутри странный рык и читают вроде молитву, в которой просят забрать измученную душу. Но я не затем здесь, мне нужна ОНА.
Лиц у левиафанов нет, одни лишь пасти и бездонные утробы, чтобы жрать целиком людей. Они способны испугать издали, убить одним лишь видом. Но не меня. Эти бездушные твари, рабы Аглаи, сами меня боятся, держатся на расстоянии. И она, сама Одержимая, видит этот их непривычный ужас, понимает, что приказать им сейчас не может. А потому покорно ждет приказа.
Тогда я приказываю ей подойти ближе, и она покорно идет, безвольно повесив руки вдоль туловища. Я беру её за шею, сильно жму, выдавливая воздух. Она не сопротивляется — куда ей, она безвольный демон, жила лишь местью и ждала расплаты. И расплата уже тут, убивает её.
Я чувствую, как по её горлу что-то поднимается вверх, я ослабеваю хватку, пропускаю ЭТО. Этим оказывается женская черная рука, которая наполовину выходит из глотки аглаи и хватает ту за шею, продолжает душить вместо меня. Тогда я приказываю рабам схватить Одержимую. А у тех уже все приготовлено — в руках веревка с петлей. Веревку закидывают на ближайшее дерево, среднюю ветку, и узнаю его! Узнаю это дерево! Оно было в моих ведениях, оно горело.
Аглаю вешают, она не сопротивляется, из глотки все также торчит рука и помогает петле затягиваться. А потом, когда предсмертные судороги заканчиваются и по оголенным ногам Одержимой течет горячая струка крови, я приказываю поджечь дерево — ведьмин крест имеет такой финал. Больше не происходит ничего. Рабы стоят покорно в стороне, их лица освещает красное пламя, в Хижине люди затихли, а в моей голове больше нет голосов. Аглая так и не получила надо мной власть.
Я разворачиваюсь и иду дальше, меня ждут мертвые, Завод с бродячим медным памятником и еще какая-то поебень в стиле «мы все умрем». А еще, есть странное ощущение, что скоро увидимся с давно пропавшим другом, будто он преследует ту же цель, что и я.