24: Остаточный риск полностью

Он быстро съел что-то похожее на тушёную картошку, изучая помятую, изрисованную ручкой карту. Пальцы скользили по линиям, выбирая пути, чтобы избежать основных дорог и блокпостов. Он искал признаки присутствия экстремистской группы, на которую ему указал Стас: граффити, какие-то слухи, необычную активность.

Идея казалась… правильной, она соответствовала логике его мира — найти виновных и оправдаться.

Но глубоко внутри его инстинкты, закалённые десятилетиями лжи и предательства, твердили: всё это слишком просто. Он боролся с этим ощущением, пытался подавить его, потому что альтернатива — полная неопределённость — казалась ещё более пугающей. Он пытался доверять информации, но его нутро противилось: он снова пешка в чужой игре.

Джек поймал попутку — старый, ржавый грузовик, который скрипел и кашлял на каждом подъёме. За рулём сидел молчаливый, угрюмый водитель с лицом, изборождённым ветром. В кабине пахло соляркой и чем-то кислым.

— Куда тебе? — буркнул водитель, не глядя на Джека, его взгляд был прикован к дороге.

— Литва. Клайпеда, — голос Джека был низким и хриплым, каждый звук давался с трудом.

Водитель коротко, тяжело выдохнул — звук, похожий на вздох усталого животного.

— Далеко.

Джек промолчал, непроизвольно потирая больное бедро.

— Знаю.

Молчание. Затем водитель взглянул в зеркало заднего вида, его взгляд на мгновение задержался на усталом, измождённом лице Джека.

— Проблемы?

Джек отвёл взгляд в сторону, сканируя проносящийся за окном лес. Из горла вырвался короткий, сухой кашель, который он тут же подавил.

— Всегда.

Водитель пожал плечами и снова посмотрел на дорогу. Грязь на ботинках Джека была липкой, рюкзак — потёртый и мокрый. Джек всё равно подмечал мелкие, незначительные детали сельской местности: сломанный забор, брошенный велосипед у дороги, одинокий, мокрый пёс, пробегающий мимо. Каждый скрип грузовика, каждый удар дождя по лобовому стеклу. Он прислонился к холодному окну.

Боль никуда не ушла.

Высокотехнологичный, стерильный аналитический центр ЦРУ гудел, его пространство наполнял мягкий, монотонный шум серверов. Воздух был кондиционирован, пахло озоном и новой электроникой. Яркие, холодные экраны с мигающими потоками данных – картами, графиками, текстовыми анализами – заливали комнату призрачным светом.

Аня Ковач сидела перед огромными мониторами — уверенная и сосредоточенная. Её движения были точны и отточены, она чувствовала себя абсолютно на своем месте.

Используя сложный алгоритм, разработанный на основе её диссертации, Ковач предсказывала следующие шаги Джека Бауэра. Её голос был ровным и уверенным, когда она указывала на «вероятные маршруты» и «ключевые точки перехвата» для своих подчинённых.

— Согласно нашему анализу, его паттерны поведения… — начала она, проводя пальцем по карте на экране, — …указывают на движение вдоль северных транспортных коридоров. С учётом его психотипа и оперативных привычек, мы можем ожидать, что он будет избегать крупных узлов.

Её уверенность была абсолютной: её модели могли «прочитать» любого человека, даже такого непредсказуемого, как Бауэр.

Во время демонстрации своих прогнозов, Ковач заметила тонкую аномалию в потоке данных, связанных с Клайпедой. Это был короткий, неидентифицируемый цифровой «шум» — возможно, необычный тип шифрования, мелькнувший в сети, или временная метка, которая не соответствовала ни известным ей методам экстремистов, ни стандартным протоколам ЧВК. Она попыталась объяснить это себе как «ошибку датчика» или «незначительное искажение данных», быстро пролистывая логи на боковом экране.

Но этот крошечный сбой заставил её на мгновение замереть. Её аналитический ум не мог его категоризировать, и в её уверенности появилась крошечная трещина. Она прочистила горло, продолжая говорить, но её взгляд на мгновение задержался на аномалии.

Ковач откинулась на спинку кресла и поправила очки. Её взгляд упал на маленькую подставку для ручек на её столе, сделанную из грубого, узловатого куска дерева. Она неосознанно провела пальцем по его неровной, шероховатой поверхности. Рука слегка дрогнула, прежде чем она быстро сжала её в кулак под столом.

Этот предмет – подарок её дедушки, лесника – был единственным «нелогичным» и «неупорядоченным» элементом в её стерильном мире, её якорем.

Кабинет Новака был воплощением власти и холодного расчёта: тёмное дерево, полированная кожа, картины в строгих рамах. За огромным окном – панорама Вашингтона, залитого огнями. На массивном столе – аккуратно разложенные документы и стакан с почти нетронутым виски.

Новак только что закончил телефонный разговор. Судя по голосу, собеседник был высокопоставленным представителем европейского энергетического сектора, требовавшим объяснений и действий. Лицо Новака было напряжено, но он сохранял безупречное внешнее спокойствие.