Запах пороха, смешанный с запахом застарелой мочи и дешёвого алкоголя, обрушился на них, как только они приблизились к сараю. Ковач на мгновение скривилась. Это место пахло… убого. Отвратительно.
Внутри царил хаос: опрокинутая мебель, разбросанные предметы, но ни одного трупа. Только связанные, беспомощные мужчины, один из которых стонал, а другой пытался выплюнуть кляп.
— Протокол, — голос Ковач был ровным, но в нём чувствовалась лёгкая тревога. — Обыскать всё. Ничего не трогать, только зафиксировать.
Она не просто смотрела, она
Ковач осмотрела ржавое оружие и неуклюжие самодельные бомбы. Она слушала растерянные, бессвязные показания «экстремистов», которые через слюнявые кляпы умудрялись бормотать что-то о «большом человеке», который «дал им деньги» и сказал «ждать». Это было подтверждением: они были лишь приманкой.
М-м.
Её взгляд упал на стену заброшенного склада, где среди выцветших граффити висела старая, пожелтевшая фотография.
Аня подошла. На ней была изображена молодая, улыбающаяся женщина с букетом полевых цветов в руках, её светлые, словно пшеница, волосы были распущены, а лицо — чистым и невинным.
Фотография выглядела совершенно неуместной в этом грязном, жестоком месте.
Ковач, чьи эмоции редко прорывались наружу, замерла на мгновение. Её взгляд на долю секунды потерял обычную остроту, став мягче. Едва заметно.
Она взяла фотографию и задумчиво рассматривала её. На её лице появилось выражение, которое она обычно скрывала — смесь меланхолии и сожаления, словно в этой фотографии она увидела отголоски давно потерянного: невинности, простоты, личного счастья.
Она положила фотографию в карман своего тактического жилета, не объясняя зачем.
Её уверенность в «профиле Бауэра» и в приказах Новака дала трещину. Джек не «организовывал» этих людей, он «зачищал» их, что противоречило официальной версии Новака о «террористе Бауэре».
Она начала подозревать, что её используют и что ей лгут.
Лояльность системе вступила в конфликт с её жаждой правды и логики.
— Это… это не сходится, — голос Ковач был тихим, почти неслышным, но в нём звучала решимость. — Ничего не сходится. Новак… он что-то скрывает. Это… это не тот Бауэр, которого я изучала.
Она поправила очки, её взгляд стал напряжённым, холодным и пронзительным. Её мозг перестроился, чтобы искать не подтверждения, а несоответствия.
Сырость въелась под кожу — не просто прохлада, а вязкий, тяжёлый холод от гнилой древесины и чего-то кислого, пропитавшего воздух. Джек сидел на полу, привалившись к шершавой стене заброшенного сарая, и каждый его мускул непрерывно и глухо ныл. Тупая, старая боль прорастала из костей, а ментальная, та, что была глубже, отзывалась в каждой клеточке.
Он только что выбрался из этого чёртова пустого гнезда – убежища экстремистов.
Его использовали, подставили, заставили бегать по ложному следу, как зверя, пока настоящие игроки делали своё грязное дело. Внутри клокотала ярость, такая же вязкая, как этот воздух, смешиваясь с глубокой, изматывающей усталостью. Он чувствовал себя загнанным, пойманным в ловушку, где каждый выход — лишь новый капкан. Но он не мог просто лечь и сдаться.
Джек достал старый, едва работающий телефон. Металлический корпус был холодным и липким. Пальцы дрожали от напряжения, когда он набирал номер Хлои. Сигнал рвался, дрожал и трещал, и раздражение закипало с каждой секундой.
— Хлоя, — голос Джека был хриплым, низким, почти неслышным шепотом. — Это… это ложный след. Они… они были приманкой. Меня… меня использовали.
Голос Хлои, искажённый помехами, пробивался сквозь треск. Он был быстрым, нервным, но Джек уловил в нём проблеск облегчения или что-то похожее на это.
— Я… я знаю, Джек. Я… я это вижу. Данные… — резкий треск на линии, — …не сходятся. Это… это не их уровень. Я… я обошла… — помехи усилились, слова Хлои начали пропадать, исчезая в шипении.
Джек резко подался вперёд, гнев закипал, его голос стал ещё ниже, гортанным, словно он говорил из самой глотки.
— Нет, не сходятся! Это… это грёбаный цирк! Меня… меня подставили! — его рука непроизвольно сжалась в кулак, плечо пронзила боль, но он не обращал на неё внимания, лишь сильнее потирал ноющее место — привычный рефлекс. — Скажи мне, что… что это значит?! Кто… кто за этим стоит?!
Голос Хлои стал выше, в нём слышалась тревога, но и странная, навязчивая решимость. Она говорила быстро, словно торопилась.
— Это… это больше, чем саботаж, Джек. Гораздо больше, — очередной треск, похожий на выстрел. — Они… они не просто… хотят… разрушить… они… хотят… — ещё один резкий, финальный скрежет, и связь оборвалась.
Телефон затих, тяжёлым, безжизненным грузом лежа в руке.
Джек попытался крикнуть в трубку, но голос лишь хрипел, теряясь в сырой, удушающей тишине сарая.
— Хлоя! Чёрт! Говори! Что… что ты видишь?!