Последующий опыт Первой мировой войны еще больше убедил нашего героя в правоте собственных взглядов. Красной нитью через все пять томов «Мирового кризиса» проходит мысль, что военные ошибались, в то время как политики оказывались правы. Военные, подчеркивал он, хорошо знают, как управлять войсками, как одерживать победы на фронтах, как осуществлять маневры, но они не владеют ситуацией в целом. Они видят лишь кусок, причем только в своей плоскости, не учитывая политических, финансовых и технологических факторов. Поэтому они часто готовятся к прошлой войне. Поэтому «разносторонность всегда вызывает у них недоверие». Поэтому им необходима «помощь государственных деятелей, финансистов, промышленников, изобретателей, психологов». Следуя логике своих рассуждений, Черчилль приходит к выводу, что даже мнение Генерального штаба нельзя принимать как руководство к действию. «Хотя любой Генеральный штаб представляет результаты своих трудов в виде простых и недвусмысленных утверждений, они не являют собой достаточно надежной основы для составления подробных планов», – аргументирует он свою позицию. Именно в нарушении баланса между политической и военной ветвями власти с преобладанием последней Черчилль видел одну из причин поражения кайзеровской Германии. Роковой ошибкой тандема Гинденбурга и Людендорфа[16] было руководство «лишь специализированной военной точкой зрения», с невозможностью «верно оценить многие важнейшие процессы, которые происходили в их стране и за рубежом». «Нельзя винить генерала за то, что он думает, как генерал», – объяснял Черчилль. Но «фатальной слабостью Германской империи стало то, что военные лидеры, которые знали каждую деталь своей профессии и ничего – за пределами ее, превратились в главных арбитров всей государственной политики». «В Германии не было никого, кто мог бы противостоять Генеральному штабу, а также привести их волю и особую точку зрения в гармонию с общим спасением государства, – указывал Черчилль. – Александр, Ганнибал, Цезарь, Мальборо, Фридрих Великий, Наполеон – все они видели ситуацию целиком. А Людендорф изучил только первую главу». Описанные особенности на практике усугубляются еще больше, так как в реальной жизни часто привлекается больше одного специалиста, каждый из которых, как отмечал Черчилль, приводит «несметное количество пристрастных и второстепенных аргументов, что ведет лишь к ухудшению ситуации».
Оставим оппортунизм в стороне и представим, что каждый эксперт искренне убежден в правильности своей точки зрения, ратуя исключительно за общее дело. В подобной ситуации руководителю также приходится непросто. Отсутствие соответствующих знаний не позволяет в полной мере оценить корректность аргументов разных экспертов. Черчилль был уверенным в себе человеком, привыкшим рассчитывать на собственные способности и силу ума. Но и он оказывался в ситуации, когда ему приходилось выбирать между двумя точками зрения, не до конца понимая, какая именно из них верная. Например, во время руководства Минфином, когда в 1925 году было принято решение о возвращении к золотому стандарту с довоенным паритетом. Прежде чем принять это решение, Черчилль провел много часов в обсуждениях с экономическими советниками, пытаясь понять – следует ли предпринимать такие меры. Одни эксперты были против, считая, что возвращение к довоенному паритету приведет к снижению цен на внутренние товары, после чего последует снижение зарплат, безработица и забастовки в отраслях тяжелой промышленности. Другие эксперты, напротив, полагали, что золотой стандарт является необходимой мерой, которая позволит избежать самоуспокоения и «ложного процветания». С возвращением к довоенному паритету политики будут трезво оценивать обстановку, что благотворно скажется на производстве конкурентных товаров на экспорт. После продолжительных размышлений Черчилль поддержал идею с возвращением к золотому стандарту. Один из противников этого решения, знаменитый экономист Джон Мейнард Кейнс, опубликовал в этой связи даже отдельную работу: «Экономические последствия политики мистера Черчилля» (1925), подчеркнув, что министру финансов «не хватило интуиции» и что его «самым грубым образом ввели в заблуждение»56.
