Несмотря на признание недостатков, ограничений и опасностей, с которыми чревато обращение к экспертам, Черчилль никогда не был принципиальным противником работы с носителями профессиональных знаний. Он ценил тех, кто «разбирался во всех деталях своего дела», консультируясь, когда того требовали обстоятельства, у командующих на местах. Также принимаемые им решения проходили проверку у экспертов на предмет возможности практической реализации, в том числе с привлечением разных групп специалистов. Общаясь с военными, он особенно ценил искренность. Маршал авиации Ч. Портал вспоминал: «Я был совершенно не согласен с одним из планов Черчилля, и поэтому говорил с ним довольно резко. В продолжение моей тирады он не сводил с меня ледяного взгляда. Когда я в конце извинился за резкий тон, он широко улыбнулся и сказал: „На войне главное не вежливость, а здравый смысл“»7.
Из всех экспертов больше всего Черчилль благоволил ученым. Он убеждал свое окружение, что современная война является «войной науки», поэтому «победа в ней может быть одержана новым видом оружия». Он признавал, что «ничего не понимает в науке», зато «знает кое-что об ученых», и если им правильно поставить задачу, они «почти всегда смогут найти решение». Сам ценивший помощь технических и научных специалистов, Черчилль считал, что и его подчиненные-политики должны поступать аналогичным образом: «Полагаю, вы взаимодействуете со всем научным сообществом, которое требуется?» – спрашивал он военного министра, столкнувшегося с задержкой производства бомб. Черчилль вообще ценил свежие идеи, как и людей, их предлагавших, несмотря на предубеждения коллег. Так, например, получилось с теорией Реджинальда Джонса, полагавшего, что для повышения точности бомбардировок в ночное время люфтваффе используют специальные лучи, направляющие самолеты на цели. Его взгляды не пользовались популярностью, но они привлекли внимание Черчилля. Он лично выслушал молодого ученого и распорядился предоставить ему все необходимое для поиска контрмер. Джонс окажется прав, а предложенные им радиопомехи и ложные лучи, которые уводили самолеты от промышленных центров и населенных пунктов, позволили британцам значительно сократить потери от бомбежек. Сам же Джонс, впоследствии воздавая должное премьер-министру, отметил, что «Черчилль был единственным политическим деятелем, кто по достоинству оценивал науку и технику, по крайней мере с точки зрения применения в войне»8.
Консультации с экспертами были необходимы Черчиллю для формирования более полной картины происходящего, для выяснения деталей и нюансов. Право же принятия окончательного решения он всегда оставлял за собой. Однажды он признался Энтони Идену: «Я очень часто получаю объемные и сложные для понимания отчеты. Просматривая их, мне всегда приходится взвешивать все за и против. В противном случае я не смог бы справиться с моей работой». Поэтому он старался сам разбираться в тех предложениях и оценках, которые ему готовили подчиненные, опираясь при этом на свой опыт и интуицию. Однажды, комментируя поведение Ллойд Джорджа на посту премьер-министра, Черчилль указал, что Уэльский Колдун «никогда не пытался возводить какую-нибудь армейскую или флотскую личность в кумиры, за репутацией которой он мог укрыться». По словам близко работавшего с нашим героем генерала Гастингса Исмея, Черчилль действовал аналогично, он уважал профессиональные знания, но не считал их непогрешимыми, а также отказывался давать им монополию на процессы управления. Посмотрите, как официальный британский историк Второй мировой войны М. Говард характеризует поведение политика в своем каноническом описании «большой стратегии»: он называет его «неумолимым», «неуступчивым, недоверчивым», «выражающим сомнения», «требующим заверений», «сопротивлявшимся всяким послаблениям в установленной им политике», насаждающим «пытливый и беспристрастный подход к решению вопросов». «Переубедить Черчилля было невозможно, – признает исследователь. – Он продолжал настаивать».
