Зато память как с цепи сорвалась: я сочинял о Бодайбо песни, кипятил на газовой плите чифирь и мешал со спиртом, хотя никто у нас в отряде так не делал, и всё я взял у Астафьева и Куваева…
В Бодайбо меня отпустили с геологической практики с условием, что привезу образцы. Я и привёз кусок породы с кварцевой жилой и кристаллами золота. Начальник практики положил их под стекло в кафедральный музей. Как отблагодарил я тётю Нину за экспедицию, не помню. Позже она заболела и написала мне письмо: «Горжусь, что отправила тебя в экспедицию со своими друзьями». Видно, чего-то хорошего наговорили обо мне её друзья, среди которых был знаменитый специалист по золоту Сергей Дмитриевич Шер.
Сергеем Дмитриевичем звали и тёти-Нининого отца, дедушку Серёжу, сварившего мне станок на королёвском заводе.
Когда умерла тётя Нина, мы с её сыном Митей, моим двоюродным братом, отправились в Болшево сообщить дедушке Серёже. Он жил один, бабушки Марии Макаровны уже не было в живых.
Как дед обрадовался, когда мы с Митей к нему приехали! Как засуетился, заполошился, засновал меж столом, холодильником и балконом!
– Ребята! Внуки! Ой, ты смотри! Внуки приехали! Сами! Наконец! Вот это да! Ты смотри! Сейчас, сейчас! Ребята…
Стал накрывать стол, достал с балкона пыльные бутылки с доисторической какой-то водкой. С выгоревшими этикетками и густой пылью… И вот наконец мы втроём сели за стол… И вдруг – как время остановилось… Дед замер, потемнел лицом и вскричал:
– Что? Говорите! Не молчите!
Митя сказал:
– Мамы не стало.
Дедушка Серёжа заболел. Я поехал в Подлипки в больницу, и он сразу зарасспрашивал про Енисей, сунул ручку с бумагой, велел рисовать карту Енисея, избушек, речек и чуть ли не каждого капкана и кулёмки. «На ручку, вот! Вот! Рисуй! Где вот ты живёшь? Где, что?» – почти выкрикивал он. Я водил ручкой, а он, прилипнув к листку, следил: «Во-о-о… Вот так, во, во! Вот так, во, во!» С искренним и спасительным для себя интересом, будто названия ручьёв и порогов вдыхали в него жизнь.
«Рисуй! Рисуй!» – требовал с дрожью…
«Рисуй!» Не помогли рисунки. Ушёл и дедушка Серёжа…
Но какую силу вкладывали в батюшку Енисея люди, ни разу его не видевшие! Поверившие в него безоглядно через полстраны просто за то, что он Енисей, и посылающие своих сыновей, внуков, кого угодно – напитать от него силы и веры.
А он и принимал, как родных…
И всё-таки рано или поздно придётся подойти к той минуте, когда на Енисейном яру в струнку вытянулись и без того прямые листвяги и содрогнулся наждачной рябью двадцативёрстный плёс, ещё недавно так серебряно сливающийся с небом на горизонте.
Случилось это 5 октября 1979 года. В течение нескольких лет она перенесла два удара, а потом обнаружился рак лёгких, «Север» с «Прибоем» знали дело туго.
Я приехал с Енисея из экспедиции, по обыкновению отхватив не то полсентября, не то больше и прикрыв пропуск неразборчиво написанной справкой от бахтинского фельдшера о какой-то дежурной хвори. Бабушка уже лежала. Мама колола уколы, и мы жили волнами: когда действие обезболивающего кончалось и боль становилась невыносимой, бабушка просила укол. Был уговор, что, когда понадобимся, она будет стучать: кружкой ли по табуретке, ложкой ли по чашке. Набат этот раздавался всё чаще, бабушка, как мне казалось, начинала капризничать, грохотать даже почти «назло», «понимая», что мы слышим, но пользуясь договором чересчур настойчиво. Ко мне пришёл друг по Туве, Паша, и при нём на её стук я прокричал грубость, а когда вошёл к ней, она сказала: «Ну, зачем же ты так? Ведь
И снова уколы, и через каждые пятнадцать минут: «У Мишки обед есть?»
Дядя Андрей приходил. Встреча в коридоре: отец с судном, тот с розой.
Я лежал на своей кровати, и бабушка вдруг неожиданно тихо и трезво сказала: «Умирает бабка». Меня кинуло к её кровати. Кротко, испуганно и тихо ткнулся губами в висок, в щёку любимой бабушки. И ничего не мог сказать, убитый ещё и контрастом меж горем и своим бессилием… Не зная, что прокричать, как перевернуть мир, чтоб спасти бабушку, остановить это безумие…
Сколько она мне потом снилась! Сколько раз, обливаясь слезами, таскал её на руках, выносил из каких-то больниц, из избушек в тайге, утешал, гладил… Сколько раз просыпался, объятый горем, и рычал, среди ночи, закусив губу, обезоруженный, залитый сном-горем, в котором, как заведено по сонным законам, всё сильней и подлинней, чем в воспоминаниях и в жизни.
Настал день, когда всё кончилось: мама с потемневшим взором вышла от бабушки. Мы с отцом вошли в комнату. Бабушка недвижно лежала на кровати. С угла рта стекала багрово-тёмная струйка.
Приехал дядя Андрей, и мы сидели на кухне с ним и с матерью, мама плакала, а он говорил:
– Это себя жалко…
Мол, она
