К моему раздражению, в конце дедовского выступления планово вклинился известный актёр, рослый, породистый, с круглым черепом и большой залысиной. Необыкновенно вертлявый и похожий на оживший галстук из мультфильма, он некоторое время шикарно вился, метался и изливался у микрофона во славу деда, а потом очень живо и артистично прочитал поэму «Чудо с щеглом». Улыбаясь в наиболее забавных местах и прикрывая глаза в самых лирических. Дед одобрительно сидел всё это время, а когда поэма закончилась, чтец приобнял его и, сияя, удалился.
Из зала стали передавать записки – сложенные в несколько раз бумажки. Дед, балансируя на протезе и костылях, держал записки в руке и читал по очереди.
Спросили, как он относиться к творчеству своего сына. Дед ответил, чуть улыбнувшись: «Положительно», и все захлопали. А по завершении вечера сидящая рядом маленькая пожилая и загадочная женщина сунула мне букет: «Поди поздравь деда – как следует», и я выперся на сцену. Удивлённо, как дядя Андрей возле хутора, дед протянул мне руку. Я не понял, признал ли он внука. Он очень волновался и устал.
Мама и бабушка были со мной рядом на этом вечере, но, к стыду, не помню их вовсе.
Одноклассник попросил показать деду свои стихи. Были они с замашкой на высоту – в одном воспевалось нечто, что «наверно, временем зовётся», в другом он ждал вдохновения. «Я чувствую грядущие стихи». Я показал деду и попросил написать несколько слов. Дед написал письмецо на целых полстраницы. Одноклассник надулся, мол, тоже поэт, а такие общие места говорит. «Это мне любой рядовой писака сказать бы мог…» Позже он заключил фиктивный брак с финкою и уехал за границу, но не на берег моря, северного или южного, а в Европу. Перед отъездом сказал в телефон томно и в нос: «Я отбыва-а-аю». И поделился своими опытами в области «дрейфа искусства».
Дедушка же написал примерно так:
Была ещё одна стыднейшая встреча с дедом… Огребя трояков по математике и химии, я не поступил в университет и год проработал на биологическом факультете в виварии кафедры зоологии позвоночных – той самой, на которую метил. Считалось, что за зиму я подучу химию и поступлю со второго раза, а работа врастит меня в факультет. Требовалось кормить разнообразных мышевидных и убирать в клетках. Напялив грязный халат, таскал мешки – то с опилками, чистыми и грязными, то с капустой и морковью. Штатно забегали студенты кафедры с портвешком – место было давно облюбованным, – шли в ход морковки и кочерыжки. Работа требовала аккуратности и дотошности, но при всех моих зоологических интересах к уборке мышей душа, как выяснилось, не лежала… При этом замечательные воспоминания оставили муйские полёвки – из-за своего происхождения в Муйской котловине в Забайкалье, Восточной Сибирью я бредил. Большие, почти чёрные и запредельно пушистые. Ворс торчал под девяносто градусов, и полёвки выглядели смешно тупомордыми. Ими заботливо занималась одна милейшая женщина, писала по ним диссертацию.
К чистке клеток я относился всё халтурней, еле доживая до вечера пятницы, чтобы свалить с товарищами в лес. А там телогреечка, костерок, гитарка… К весне сиреневой поволокой взялись дали, налились, переходя в нежную зелень, светясь салатовым контурком… Всё постылей казался город с воньким виварием, клетки с мышиным помётом. Ещё и подготовка к экзаменам добавляла… валентности хрома.
Виварий располагался на четвёртом этаже, но иногда я спускался и на второй – главный. Факультеты университета были сделаны богато – как первый класс пассажирского парохода: лакированные двери и окантовки тёмного дерева, греческие парапеты и широкие лестницы. Понесло меня в замаранном халате на второй, парадный, этаж. И вот приближаюсь к двери деканата, особо лакированной и породистой. Вдруг она открывается, и навстречу мне выходит дедушка Арсений.
На костылях, по своему обыкновению, шагает широко, галсами. На расстёгнутом пиджаке планка орденов. В замешательстве подхожу, он тоже будто в замешательстве суёт мне руку.
Я мгновенно догадался, что он просил декана помочь мне поступить и что его, в свою очередь, просила мать или бабушка… И что это от меня скрывалось, и я взял деда с поличным. Годы спустя выяснилась и зацепка: дед знал деканова отца – поэта Виктора Гусева…
