Тогда заваривался следующий куплет:
И следовал ответ, что «не привёз он бананы, а котлеты (конфеты, пакеты) привёз». И так до бесконечности.
Бабушка легко поддавалась полосам увлечений, и такая песенка могла стать мотивом целой недели или месяца. Помню, как-то раз её подруга по Кинешме Нина Юрьевна Алексеенко научила её допотопной будто бы морской песенке про океанский пароход, гружёный дурацкими пассажирами.
Ритм ломался и следовал куплет:
А дальше шёл куплет, который очень бабушку смешил:
Мне подобная ирония казалась неуклюжей и старомодной. А бабушка всё это запоминала, напевала и тёплую радость испытывала…
Или вот есть названия театров – имени Станиславского… И дед придумывает не театры, а драматургов. Например, «Станиславский имени Немировича-Данченко». «Островский имени Сухово-Кобылина». Скорее всего, его это действительно смешило, но мне казалось – он больше для нас забавлялся, чтоб не мучили серьёзным. Общение ему становилось с годами всё тяжелее. Он то развлекал нас стихами и куплетами, то просто сидел, постукивая костылём и чуть улыбаясь на мамины слова – появилось у него даже вроде тика: сосборивать и выдвигать морщинисто губы, словно хотел кого-то поцеловать.
Однажды так сосборивал, сосборивал и вдруг сказал: «Войны не будет. Такие арсеналы накоплены».
Был вечер в Политехническом музее, на котором дедушка выступал в наборе с известным гитарным певцом, дедом – сыроедом и академиком, и молодым общественным проходимцем самонадеянной повадки. Выступали по очереди.
Бард спел про Моцарта, который не выбирает Отечества, но зато напиливает на скрипке, невзирая на то что окружающая жизнь «то гульба, то пальба». Несмотря на гниловатое содержание, песня впечатляла мелодичностью. Выступавший следом политик впал в историю и, рассказывая о древних временах, всё время ссылался: мол, жизнь у наших предков была… как вот тут «наш уважаемый бард» спел, то гульба, то пальба… «Хе-хе»…
Дед-академик с южнорусским говорком был одержимым. Громко и с жаром проповедовал он своё питание, рассказывал, как с утра съедает огромную тарелку крупно нарубленных овощей – и что эту грубую пищу,
Потом вышел мой дедушка и прочитал стихи, которые я до этого видел лишь в книге и, как оказалось, недочувствовал. Оворожило стихотворение «Вот и лето прошло» – открытием, ясным образом света, строкой «День промыт, как стекло», тщетой какой-то, душевным знанием и покаянной бессильностью это извечного «мало». Глубоко, сложно поразили «Первые свидания», которые, я не сомневался, посвящены бабушке. Была там и пульсирующая в хрустале вода из первых моих замоскворецких вёсен – мама принесла вербы и поставила в длинную хрустальную вазу… Годы спустя с разочарованием и досадой узнал я, что речь шла не о бабушке. Точно так же собственнически я считал, что «Марина», «стирающая бельё», – моя мама.
Третье стихотворение, которое запомнил я столь же ясно, называлось «Игнатьевский лес»…
Слушали зачарованно, особенно запомнился еврейский дяденька, в блаженстве полуприкрывший глаза. Эти характернейшие полуприкрытые глаза я частенько наблюдал в те годы на культурных собраниях. Надо сказать, их обладатели деду благоволили и даже приписали стихотворение про верблюда на свой счёт, усматривая в нём едва ли не гимн.
Дед выступал в костюме, на костылях. Стоял, ловя равновесие и держа одной рукой книжицу, – видимо, наизусть не помнил. Читал, чуть подрагивая голосом и выделяя «я» – «несёт земля́нику», «девочка Серебря́ные Руки».
