Вечером горит дома зелёная лампа над письменным столом. Мы с бабушкой пьём чай с лимоном. Меня занимает, как светлеет от него чай. Бабушка держит блюдце на трёх пальцах, и когда дует на чай, мне видится море с рядами волн.
Шоколадка. На обёртке Пушкин с задумчиво-одухотворённым лицом, с пером в руке и бумагой. Золотой свет свечи, сверху космически-синее небо с тонким месяцем. Глубокая синева, её плавный переход, звёздочки…
Перед сном бабушка читает: «У Лукоморья дуб зелёный, златая цепь на дубе том»… Слово «Лукоморье» в его происхождении, смысле, истоке я не понимаю. Мне в голову не приходит, что речь идёт о береговой прилуке, излучине. Хотя связь с луком, согнутым в дугу, я чую, но только по звуку. Здесь же и зелёный лук, и эта свежая зелень и похожесть на слово «луг» (луг у моря). И тёмная синева «морья»… И образ чего-то предельно выражающего даже не сказочность, а нечто гораздо более могучее, правдивое и одновременно пречудное.
«И днём, и ночью кот учёный всё ходит по цепи кругом». Я не понимаю, как ходит Кот: мне кажется, что туда-сюда, как собака на цепи и что у него ошейник. Или цепь на земле, и он по ней ступает, но это как-то глупо-буквально. Что дуб цепью опоясан, мне не приходит в голову.
Леший представляется кем-то сереньким, штрихово-размытым, потерянного вида: бродит, слоняясь, тыкаясь в деревца. Серость связана с сухими веточками, из который он будто сделан. Голова – словно воронье гнездо.
«Русалка на ветвях сидит» – что-то законно-удивительное и никаких специальных мыслей не вызывает.
Неведомые дорожки со следами «невиданных зверей» – любимые бабушкины строки. Всё это наше – лесные дороги и звери.
«Лес и дол видений полны» – сильнейшее ощущение таинственного течения, потока, сплава музыки и образа, которое настолько мощнее меня, что я как на берегу: войти – не войти в воду? Чтоб подхватило… Это же касается и «о заре прихлынувших волн» с добавкой ощущения старинности от этого туманного «о».
«И тридцать витязей»… Просто ворожит. А морской дядька добавляет непостижимой и убедительной странности и будто один стоит всей тридцатки. В этой добавке что-то от красного словца – я ещё витязей не пережил, а тут ещё и дядька. А дядька крепко связывается с Никитой Козловым. В его образе, даже просто в имени Никита что-то старинно-русское до трезвой какой-то бездонности.
«Чредой из волн…» Златая, чредой – чувствую невыносимую роскошь этого слова, летуче срывающегося без дополнительной, лишней гласной. Полнейшее ощущение несущегося коня. Я даже играю с бабушкой в такие слова. «Клбасу нам бабушка купила, мрмеладом внука угостила…» «Пласату кошку угостила». «Я как бгатырь несу продукты». Бабушке очень нравится…
«Там королевич мимоходом пленяет грозного царя». Поражает, как и всё предыдущее, но с ощущением, что именно здесь самая вершина бессомненности при полнейшей невиданности, невообразимости происходящего. Подхват строки, который этим «мимоходом» только усиливается. И ощущение трагедии: если он грозного царя пленяет таким мимоходом, то к каким же страшным делам несётся?!
Там в облаках перед народомЧерез леса, через моряКолдун несёт богатыря…Ощущение трагедии ещё сильнее. Это насквозь прошибает, и меня касается – настолько планетарна несправедливость, когда кого-то могучего и прекрасного ещё и принародно волокут и он ничего не может сделать. И всё это Лукоморье.
В темнице там царевна тужит,А бурый волк ей верно служит…После дорожек и зверей наши самые любимые с бабушкой строки. Я буквально проживаю слово «тужит», вижу лицо царевны, сумрачно-наморщенное, и встаёт какая-то неведомая история, и ясно, что кто-то её обидел. Но самый поразительный этот волк, который не серый, а бурый. И в этой бурости опять невообразимая какая-то, вещая обоснованность, с которой я восторженно согласен. Я и сейчас так чувствую, независимо от всех историко-литературных изысканий в этой области.
Там ступа с Бабою ЯгойИдёт, бредёт сама собой,Там царь Кащей над златом чахнет;Там русский дух… там Русью пахнет!Ступа идёт-бредёт сама собой, и я представляю какое-то задумчиво неспешное движение-болтание, когда ступа нет да и стукнется, бумкнет гулко об какой-нибудь дуб или колоду. И в её ходе, шаге – свой размер, период, своё тренди-бренди. И ещё ступа главней Бабы-яги или по крайней мере равносильна.
На царе Кащее, чахнущем над златом, не задерживаюсь – чахнет да чахнет. И ладно.
