При своей грубоватости, всех: «выбей нос», «не дохай», «шут с ним» и «наплевать» бабушка до боли чуралась похабства.
Про скверные слова говорила, что они от татар. Слова эти были для неё преступлением, так же, как и способность врать. Но честность стояла превыше, поэтому, когда потребовался перевод ругательства – перевела покорно и скорбно, словно похоронила изначально светлую, но уже изгвазданную страничку нашей с ней жизни.
Прежде нашу половину дома снимал знаменитый пианист Святослав Рихтер, которого Василиса Давыдовна звала Рыхтыром. В комнате стоял расстроенный рояль, который я частенько тыкал пальцем: Рыхтыр его так и не забрал. Василиса Давыдовна всё вспоминала его жену, которую не жаловала – фамилию произносила нарочито хрипло и раздражённо: «Дорлиак». Мол, и фамилия у неё – «Дорлиа-а-ак». Эту Дорлиак я видел проезжающей по полю на старинно-штабного вида открытой машинке.
На Оке выше по течению была рыхтырская дача. Стояла она по-над Окой в лесу, брошенная, недоделанная и странная – два квадратных сруба один над другим. И низ вроде цоколя – каменный, кирпичный ли.
Дом гляделся несуразным и мрачным недостроем, вызывал недоумение, и бабушка проходилась по нему сердитым словом. Был он и как рубеж – до него мы ходили по ягоду и гулять. Оно так и называлось – «к Рыхтыру».
Всё лето прошло в походах – по землянику, по грибы и в соседнюю деревню по яблоки сорта «аркад» – поразительно ароматные, нежно-жёлтые и восковые на просвет. Ещё ходили по шишки, которыми топили самовар. Для шишек я брал рюкзачок.
Один такой поход мне особенно дорог. «Пора, пора, рога трубят», – говорит бабушка, и мы идём к Рыхтыру берегом Оки, чтобы вернуться лесом. Лесной бугор громоздится справа, нависает и кажется мне очень высоким.
Бабушка не любит жару и старается выйти по холодку. Но сегодня мы промешкали, и уже жарко. Мы проходим родник – известковую ванночку с очень отчётливым недвижным нутром, из которого я собираюсь попить, но бабушка не разрешает. Надо перетерпеть, а то всю дорогу будет пить хотеться. И приводит в пример извечного Суворова, который тоже не разрешал солдатам пить. Считал, что только горячий чай по-настоящему утоляет жажду. Вот соберём шишек, разведём самовар и тогда напьёмся.
Я пытаюсь гундеть, но бабушка вдруг начинает читать: «По синим волнам океана, лишь звёзды блеснут в небесах…» Таинственный «тот» океан, синие небеса, сквозь которые проклюнуты звёзды, взгляд с другого берега на наполеоновских генералов, спящих «под снегом холодной России»… – одному Богу известно, что чувствовала бабушка, читая стихи Лермонтова. Я же воспринимал их как часть бабушки – наравне и с этим утром, берегом, и вряд ли понимая их бесценность и поразительность по силе прекрасного.
Бабушке мало, и она вдруг читает «Капитанов». Особенно торжественного биения её голос достигает на словах «из-за пояса рвёт пистолет». Вместо «розоватых брабантских манжет» она говорит «драгоценных». И я представляю крупинки золота в складках кружев и до сих пор не знаю, что за золото сыпалось с манжет – ведь если оно и присутствовало в платье, то в виде вплетённых нитей.
Вдали в повороте виднеется село Егнышёвка, и бабушка в подтверждение «бунта на борту» рассказывает про разбойника Егныша, будто бы грабившего суда на Оке.
