Отмоклым ясным голосом запела кукушка. И по молоко меня послали с бидончиком в дом за оврагом, к тёте Варе. Молоко забрал, но скользь стояла такая, что я поскользнулся и шмякнулся в сверкучую грязь-жижу… И бидончик грохнул, крышка отлетела, молоко разлилось и смешалось с карим следовым месивом. Упал я боком, вонзившись пятерней в жирную толщу, в шёлковую кашу, в которой непременно острый обломыш кирпича найдёт и врежется в руку. До сих пор помню смесь грязи с молоком, дрызглый холод сандалий и как ремешки растягиваются, когда сандаль засосёт. И грязь на штанишках и на голых ногах, и мокрость там, где пропитало одежду и та липнет.
Я брёл к дому по зелёному гребню меж двух колей, внимательно глядя под ноги, чтоб опять не свалиться. Вдруг буря вернулась: гулко и на голоса зашумело впереди, будто в мехах и пазухах пространства очнулся отставший ветрило. Я поднял голову: навстречу шёл бык. С губы свисала тягучая слюнина. В лучах солнца со шкуры летуче парила влага.
Из боковой калитки выскочила бабушка в телогрейке с хворостиной и предельно сощуренным лицом. Закидывая кругово́ худые ноги в коротких сапогах, она побежала быку наперерез. Я вжался в забор, и бык, не меняя шага, прошёл мимо, добавив к утробному сопенью низкий и хриплый рык, относящийся уже к бабушке, которая стояла меж мной и быком и шевелила губами.
Мы вернулись на наше крыльцо, откуда виднелось поле с копнами, освещёнными вечерним солнцем. В эту минуту деревянно-раскатно досы́пался гром в огромный ларь за́ полем, и бабушка, придя в своё восхищённо-эпическое состояние и дрогнув голосом, сказала, что это Илья Пророк на телеге прогромыхал по каменно крепким облакам. И ещё что-то такое старинное и уходящее в громовую даль веков, что и меня самого потянуло туда могуче и ясно, и я дрызглыми ремешками сандалек ощутил эту спасительную глубь, и показалось – чем крепче врасту стопами в отчую древность, тем легче мне будет выглянуть, свеситься в окошко нового дня. И не выпасть.
Дожди пошли и лили три дня беспросветно. Холодная влага промыла, остудила даль. Туманно и силуэтно преобразилась округа, и что-то знакомо доисторическое почудилось, казалось, вот-вот огромные хвощи-папоротники выступят из марлевой мглы и древние угли затлеют и укроют суровой и сказочной дымкой взрослеющую окрестность. Неузнаваемо и мощно вздулась река кофейной водой. И чёрные коряги поплыли, как ящеры с бугристыми глазами.
Прибывшая вода изменила берег. Под чёлкой травы я обнаружил подмытый обрывчик, гулко хлюпающий волной. В его влажной стенке открылась голубая глина.
Уж не помню, какие лепные планы вскружили мою головёнку, но, провозившись с чашкой, я посудные потуги отставил и ушёл в глиняные армии. Лепил размером со спичечный коробок танки, бронетранспортёры, «анфибии», вертолёты, самолёты, грузовики и личный состав. Последний был самым тонким местом: солдаты напоминали пятиконечную звезду и были размером с треть танка. Лучи выходили плоскими – так их плющили мои пальцы. В кузов грузовой машины только по трое солдат помещалось, слишком руки-ноги топырились.
Но больше всего мне нравилось лепить танки. По облику они походили на «пятьдесят четвёрку», у них были топливные баки-колбаски и пушки из спички. Обломыш спички был намокрую вживлён в корпус: после застывания на «вал» надевалась мокрая башня, которую я покручивал по мере высыхания, так, что она вращалась. Пушка один раз даже стреляла – подносил горящую спичку, как держатель с фитилём к орудию.
В вертолётном деле тоже шли спички: несущий винт выпускался в трёхлопастном варианте и крутился на спичечном обломыше. А хвостовой винт не крутился. Кажется, была попытка и соосных винтов, но точно утверждать не могу.
Винты получались громоздкими и непропорциональными и в пятилопастном исполнении взаимозаменялись с солдатами. Зато как захватывал дух работы!
Василиса Давыдовна сдала нашу половину другим людям, и два лета мы про́жили в том же Ладыжине, но по ту сторону оврага, у тёти Вари – Варвары Андроновны Хоркиной.
Тётя Варя в тёмном платочке, ладная, небольшенькая – брови домиком. Из Серпухова к ней приезжали внуки Серёжка, Татьяна и Ольга. Ольга тихая, темноглазая. Тёмный хвостик, туго натянувший волосы, и большой, всегда открытый лоб. Татьяна светлорусая, волосы вдоль щёк, лицо продолговатое, незагорающее и в веснушечках. По-взрослому рассудительная. «Дуракам закон не писан», – скажет негромко Ольга. А Татьяна добавит: «А если писан, то не читан». Скажут: «Что взять с дурака, кроме анализа?» Таня добавит: «Да и то плохого». А если с чем-нибудь соглашается и говорит: «Да», то после подтвердит ресницами, опустит веки, медленно, плавно, словно бабочка крыльями промокнёт.
А знакомство с Серёжкой началось с его предложения сунуть в рот два пальца и произнести: «Дай, солдат, пороху и шинели». Едва я сказал: «Дай, солдат, по уху и сильнее», получил по уху, а Серёжка покатился со смеху. И вложился в чью-то огромную «Каму», изогнувшись, унёсся «под рамкой»… Весёлый, круглоголовый, шкодливый…
