Мне вечно не хватало общения, и любые гости были как праздник. Как-то в знак, что лето не кончилось, пригласил нас дядя Века в гости к Илюше. Ехали на автобусе куда-то на край города в новостройки, пили чай, а потом с Ильёй и дядей Векой долго играли в их любимую игру, которая называлась «Не огорчайся». Я ничего не понял в этой большой, лежащей посреди стола картонке с нарисованной круговой дорогой и ещё чем-то сложным и важным. Мы кидали кубик с точками, и число точек отмеряло степень продвижения по карте. Я тоже кидал, мне нравилась кость-кубик – такая крепкая, сбитенькая, тёмно-коричневая. Илюша с папой играли очень спокойно и хорошо, и всё время не проходило ощущение, что это какая-то очень своя, очень
Когда гости закончились и мы одевались в прихожей, я, взбудораженный общением, взял в виде фокуса да и засунул костяшку-кубик себе за шиворот, чтоб она с грохотом выпала из штанины, когда буду прыгать. Прыгнул раз, два. Десять раз. А она… не сыпется. Я уже изгибаюсь, щупаю себя со спины, еложу плечами. Начинаю краснеть. Не сыпется. Хозяева молчат, и особенно дядя Века: стоит, прислонившись к косяку, – одна нога подсогнута в колене, руки крест-накрест. Стоит и смотрит на меня изучающе, ждёт, чем всё кончится. Я это хорошо помню, потому что, извиваясь и покрываясь от стыда потом, гляжу на дядю Веку, прошу помощи: остановите меня, скажите, да ладно, не волнуйся, бог с ним, с этим кубиком. Найдётся.
Самое странное, ничего и дома не вытряслось и не обнаружилось – даже перед сном.
До сих пор не знаю, где кубик, и иногда думаю: а вдруг он где-то есть. Ждёт. И в неведомое мгновение выкатится из прорехи времени, замрёт каким-нибудь прекрасным числом к небу, а за ним и бабушка войдёт и обнимет меня. А я обниму её и понесу на руках – далеко-далеко за речку.
Первой моей учительницей была женщина чудная, добрейшая и глубоко чувствующая родное, а поскольку от учителя ничего более и не требуется, особо любимая бабушкой. Не скажу, чтобы она как-то особенно нас учила, говорила что-то напутственно-чеканное, что помнишь всю жизнь… Нет… «Мы писали мы писали, наши пальчики устали». «Ну, вот же промокашка!»… Но именно от неё светлым потоком шло всё то прекрасное, щемящее и святое, что связано со словом «школа». Имя её поразило меня на всю жизнь, и в одной книге я так и назвал учительницу. Теперь хотел наречь Елизаветой Ниловной, но не вынес вынужденности и оставил как есть: Екатериной Фроловной.
От Екатерины Фроловны терпко пахло чернилами, и она носила телескопически толстые очки, делавшие её глаза совсем маленькими и будто вклеенными в стёкла. Когда однажды их сняла, до слёз тронутая наивным словечком ученицы, то лицо её с мокрыми от слёз щеками оказалось поразительно босым, беззащитным и молодым. А глаза огромными и зеленоватыми.
На горе бабушке, пришла на замену Екатерины Фроловны Нелли Григорьевна, круглолицая и крупная молодая женщина в тёмно-коричневой паре цвета медведя: кителе и короткой юбке. Причёска – бурый волосяной шар в сетке. Высокие каблуки. На них она ходила неуклюже, враскачку, и, по бабушкиному делению, была совершеннейший «вырви глаз».
Впрочем, и я гусь был. В посленовогоднем сочинении описал праздничные приготовления подчёркнуто домашним языком. «В комнате по серёдке поставили ёлку» и «нажарили картошки». Нелли Григорьевна исправила «серёдку» на «середину», «картошку» на «картофель» и поставила тройку.
Однажды Нелли Григорьевна вызвала меня читать «Зимнее утро». Стою у её стола и читаю: «Вечор, ты помнишь, вьюга злилась…» Нелли Григорьевна останавливает: «Постой, постой!..» Стою… Что такое? Выясняется, что слово «вечор» надо отделять паузой: «Вечор – это имя собственное, ты разве не видишь, что оно даже запятой выделено?! Вот и читай: „Вечор, (пауза) ты помнишь, вьюга злилась…“» Стихотворение я дочитал, а дома доложил бабушке. Она сказала задумчиво: «А ты бы прочитал ей: „И, кажется, вечор ещё бродил я в этих рощах…“» «А что это?» – спросил я на свою голову. «Нельзя быть таким „серым“ и так мало читать! Это тоже Пушкин».
В первый класс я пошёл как раз после первого ладыжинского лета. Началась школа с линейки на улице и чувства чего-то необыкновенно важного, праздничного и такого, отчего взрослые волнуются больше нас и вот-вот заплачут.
И сама линейка, и Екатерина Фроловна невозможно пахли чернилами. Этот запах буквально стоял и над двором, и над классом и всеми теми днями.
