В конце зимы к нашей кошке Мяке повадился ходить через форточку уличный кот. Мяка у нас тигровая с белыми носочками, гладкая и до родного близкая каждой полоской. Когда лежит на боку, становится необыкновенно плоской, а когда гладишь, перед ладонью набегает шёлковая складочка.
Мокрый нос и две круглые ворсистые подушки с точечками, из которых растут усы. Нужность усов я понимал, но пухлые подушки существовали исключительно для красоты и забавы. Любил задрать их слоёную мякоть, вывернуть до розовой изнанки, так чтобы у Мякиной морды вышло клыкастое и свирепое выражение, которое я называл «мышиный король». Если раскрыть рот настежь, то можно потрогать нёбо с аккуратнейшей ребристой насечкой. А можно и сам язык в игольчатом ворсе, но Мяка начнёт делать им отчаянное выталкивающее движение и раздражённо мести хвостом. А я умудряюсь ещё и уловить хвост в самом основании, где ощущаю крепкое и непобедимо-сильное зарождение движения. Кошка взмявкивает и убегает, задрав хулигански хвост.
Любил смотреть, как Мяка лакает молоко и как, взбивая молочный столбик, двигается шершавый её язычок, и его биение образует розовый туманчик. А молоко стоит столбиком.
И тут кот. Как порыв ветра с сухим снегом и цементной пылью: дикий, с пепельной, как на офицерской ушанке, шерстью, плотной и будто пыльной, короткой, а шрамы на морде и голове, как выбоины на шапочном ворсе. Морда широкая и бакенбарды объёмисто-крепкие, будто пустые, и весь кот грубый, боевой, насквозь пропитанный улицей.
Едва я вошёл в комнату, как он метнулся к форточке и был таков. Мяка лежала как ни в чём не бывало – расслабленным калачиком. Я испытал сильнейшую ревность: как так – её, такую домашнюю, мягкую,
В очередной раз я подкрался к двери и, бесшумно её открыв, влетел в комнату. Кот, прилежавшийся к Мяке, метнулся к окну, но я успел захлопнуть форточку и повернул вертушку, похожую на грибок в разрезе.
«Кот в ловушке! Кот в ловушке!» – бросился я к бабушке в соседнюю комнату. Кот заметался и жалко забился под кровать. Мяка метнулась вдоль стены, подавленно опустив хвост. Вместо охотничьей радости я испытал разочарование и чувство, что нарушил важнейшее равновесье. Дальше не помню: скорей всего, мы отворили форточку и вышли. А бабушке очень понравился крик «Кот в ловушке!», и она рассказывала знакомым о моей охоте.
Главное же, что я запомнил, – это ощущение вмешательства и пропасть между упоением победой и той беспомощностью, в которой оказались Мяка и её знакомый. Эту атмосферу вторжения в чужую тайну я вспомнил через несколько лет, читая «Тамань» Лермонтова.
Меня отдали в школу, когда мне не хватало двух месяцев до семи лет. Многих первоклассников с такой нехваткой родители передерживали до следующей осени. Им было уже по восемь лет, и я оказывался на год моложе.
По росту я стоял ближе к концу, но об этом не задумывался, будучи покладист и вечно заворожён чем-то посторонним. Первым стоял Колька Лианозов, очень видный и крупный малый и всеобщий любимец. Лицо у него классическое мужское, значительное, сбитое, с подбородком, но больше всего выражал взгляд: пытающий мир на прочность, спокойный – и сонный, и вызывающий одновременно. Не помню, чтоб он как-то особо отличился, сказал что-то яркое – и так был хорош, хоть и успевал плохо.
Бабушка про него написала в тетрадке:
