Колю и Люду роднило нечто важное. Такие люди, как отборная плоть мира сего, есть в каждом классе, как подмеченный писателями обязательный толстый мальчик или малахольный очкарик. За них и боязно. Бывало, такие видные, уважаемые люди взрослеют и, поперебирав покалиберно себе друзей-подруг, обязательно в конце концов находят и друг друга, и всем будто легче, безопасней становится. Ходят вместе, а потом и свадьбу сыграют роскошно, а потом годы спустя их встретишь порознь, изношенных жизнью, его – грузного, пропитого, её – истерически подсохшую, и обоих с выражением усталости и тяжести: тоже особой, сильнейшей породы. Высшего пошиба.
Никогда не посвящал я бабушку в свои душевные мытарства, но однажды поддался вечерней душевной слабости. Понимая, что надо сдержаться, стал подмучивать бабушку, мол, угадай, кто мне нравится из класса? И пролепетал словечко «влюбился». Оно претило, как чужой словарь, но я кое-как вылепил его бастующими губами, чувствуя весь «вырви глаз» и что зря полез.
Бабушка тоже чуяла лишнесть разговора и стала с показательной вынужденностью перебирать фамилии девочек, мол, раз дошло, то, конечно, пожалуйста, но между естественным разговором и этим будет такая же разница, как между словечком «влюбился» и словом «люблю». И пошло мерно-задумчивое перебирание: «Ну конечно, не Лоскутова, не Миронова, не Баукова, не Рыбина». Я помалкиваю, поддакиваю, а сам весь извожусь оттого, что при чём тут Рыбина, если есть Люда Чистякова… А бабушка гнёт свой перечень, в котором «не» нарастает и достигает вершины в слове «не Чистякова». А я, поёживаясь от ликованья, выпаливаю, что да, как раз Чистякова. Как раз она. Бабушка морщится, а я не могу понять, чем Люда-то не по ней? Пристаю. Бабушка долго ищет слово, мнётся:
– Ну, она… она, как тебе объяснить…
– Ну, какая?
Повисает, что называется, трудная пауза.
– Громоздкая.
– Как громоздкая?
– Ну, громоздкая… – Бабушка говорит прохладным голосом, в котором ничего нет, кроме недоумения: как можно не понимать, что Люда Чистякова – громоздкая девочка.
Больше всего мне обидно за свою несдержанность, ведь знал, не следует такие разговоры вести, а повёл:
– Бабушка, ну как громоздкая-то?
– Ну так… Все дети, как дети, пришли. А эта – в пачке!
То, что я не всё путал и запоминал по-своему, подтверждается бабушкиной записью:
В конце февраля Нелли Григорьевна таинственным и торжественным голосом сказала, что ближе к весне мы пойдём в «подшефный детский сад вешать скворечники». Детский сад этот был неподалёку от нас во дворе дома, который я проходил по дороге в школу. В арку виднелись тополя, огромные, зимние, предвесенние: стволина понизу в морщину, а дальше гладкий и холодный до дрожи. Если задрать голову – шершавые бугорки, голые ветки и синее небо с бегущими облаками.
