Несмотря на бодрый отчёт об игнатьевском житье, чувствовал я себя здесь довольно никчёмным. Глядеть, как бабушку снимают, меня не пускали. Какого-то осознанно-исторического интереса повидаться с дорогими местами у меня тогда не было. Вот и валялся на койке, читал, маялся, а за стеной или в сараюхе кто-то учился на шестиструнной гитаре. Монотонно боем ля минор, ре минор, ми септ. И так до бесконечности. И всё не музыкой, а аккордами.
Дядька снимал избу по диагонали от нас. Заходим с бабушкой. Меня сразу кормят с очень серьёзным и даже преувеличенным усердием – так мне кажется. И будто в уплату за то, что меня никуда не берут – хоть и знаю, что неправда. Дядька сидит в кресле, заложив одну ногу на другую: голень параллельна полу. Штаны особенные: бледно-зелёные, вельветовые, в очень крупную полоску, как гофрированные. Каждая вельветина широкая, двойная.
Такие же штаны, только в мелкую насечку, были у актрисы, которая играла в дядином фильме бабушку в молодости – Маргариты Борисовны, приветливой, очень статной и стройной женщины, трепещущей своей красотой, как на вечном ветру. В упомянутых штанах она приходила изучать бабушку.
Сама бабушка сниматься приехала в моей куртке, коричневой, синтетической, из тех, что только входили в обиход. Новая, она ещё имела вид, а от стирок стала мягкой, потеряла шуршучее покрытие и сидела на бабушке бесформенно-плоско. И вроде минутная победа: надела бабушка что-то современное, но и тут же потеря, измена старинному. А ещё и грустинка: от нужды надела, от безвыходности.
Конечно, в Игнатьеве я не только валялся на раскладушке: время от времени меня отправляли гулять с братцем Андрюшей. Вот идём вместе второй раз в жизни, а он как скажет: «Я тебя люблю». Такая же история случилась со мной спустя четыре огромных года: на экспедиционной подбазе в Бодайбо. Подбаза стояла рядом с «тубиком» (тубдиспансером) и тюрьмой. Мы ждали самолёта на Иркутск, и я частенько прогуливался по соседнему проулку, где со мной и сдружился трёхлетний карапузина. Он стоял на перекрёстке (смесь гравия со шлаком) и диспетчерски оглядывал дороги. После второго разговора он взял меня за руку и заявил: «Я тебя люблю».
Гуляли мы по Игнатьеву и с Лялей (Олей), старшей сестрой Андрюши. Шли вдоль Москвы-реки по берегу, и я куб за кубом вываливал на Олю тайгу, горные системы и болота и даже умудрился спеть что-то про пихты и дожди. Больше ничего не помню из того Игнатьева.
Бабушка осталась ждать погоды для съёмок, а в Скнятино закрыть лето мы съездили с мамой.
Погоды бабушка ждала долго, что подтверждает один стыднейший случай. Ещё одна «стыдобушка».
В ту пору я уже почитал себя несусветным лесовиком, настолько бывалым и матёрым, что нёс уже целое мировоззрение, которое ощущал единственно правильным и которое считал своим долгом навязывать встречным и поперечным. А так как именно бабушка наставила меня на полевой путь, то и любое его проявление я ставил себе в заслугу, расценивая как службу бабушкиному делу.
Родственников я умудрился охватить своими заботами, и они, охваченные, меня баловали. Отцов отчим дедушка Серёжа Ерошенко меня очень любил. С бабушкой Мари Макаровной (бабушкой-Манюшкой) они жили между Болшевом и Подлипками, в военном городке. Дед Серёжа работал на королёвском заводе, а я мечтал о металлической поняге, станковом рюкзаке, удобно лежащем на пояснице и правильно распределяющем груз. Каркас имеет полку, на которую опирается мешок. Такую конструкцию я пытался делать то из раскладушки, то из толстенной алюминиевой трубы, дуга которой торчала на полметра над головой…
Зашёл к нам дядя Андрей, а я немедленно вытащил к нему своё страхолюдство, рассчитывая на восхищение и одобрение и одновременно понимая, что нет ничего глупее, чем впереться к дяде с этим станчиной. Дядя Андрей очень снисходительно и сдержанно наблюдал за мной и улыбался – не то вынужденно, не то насмешливо.
Я знал, что каркасы варятся из титана в «атмосфере аргона», и попросил дедушку Серёжу, чтобы он на военно-космическом своём заводе такую атмосферу нагнал и сварил станок. Он сказал, что сделает, но только не из титана, а из алюминия, потому что титан – дело слишком военное и секретное. «Давай чертёж». Я дал, и он всё сварил, но, что самое великолепное, вывозить изделие за заводские ворота пришлось в мусорной машине.
