А рёбра сломал так. В гостиной над дедушкиным диваном висело большое горизонтальное зеркало в деревянной оправе. Резная тяжеленная рама роднила его с зеркалом дубасовского зеркального шкафа. Дед лежал на диване с книжкой. Оборвалась верёвка, и зеркало на него обрушилось.
Любила бабушка дядьку безоговорочно. Детство моё с самых туманных дней прошло под её рассказы «об Андрее». Шли по Щипку к Жукову проезду, где всегда наносило чем-то угольным, и бабушка говорила, что у Андрея был абсолютный слух и что он с первого раза запоминал мелодию. Шли к Люсиновской – говорила, как привела в консерваторию и он при первых звуках вытянулся вперёд да так и просидел до конца. Шли по Мытной – рассказывала, какой у него прекрасный был голос и как учительница пения из Юрьевецкой школы, готовя к празднику, взяла аккомпанемент не то слишком высоко, не то сам аккомпанемент изначально оказался не под голос, а голос ломался, и дядя Андрей его и сорвал.
А когда я разбирал его краски – рассказывала, каким он был отличным художником и как рисовал этюды без рубахи и ему «солнцем нажгло затемнение лёгкого» – поэтому она не любит, когда я без рубахи хожу.
И когда шли мимо клуба – бывшего храма на Ляпинке, и там стоял на костылях спившийся одноногий мужик с опухшим лицом, говорила о том, как много было у него друзей – «с ним интересно было». И показывала на одноногого – бывшего его друга и заводилу… – с мешками под глазами и белёсыми глазами навыкате.
Бабушка, как огня, боялась компаний и, когда он бросил Институт восточных языков, отправила дядьку на Енисей в экспедицию.
Без конца твердила она про Енисей, с которого «Андрей приехал вот с такой мордой», которую будто до размера хорошего глобуса «нажрала мошка́». И про «торс» (в косую сажень), который дядька наработал, долбя шурфы. Слово «мошка́» она произносила по-сибирски, с любовью к этому говору, поясняя, что именно так говорят: «мошка́», а не «мо́шка». («Это как „компа́с“ и Мурма́нск»).
Слова «Курейка» и «Игарка» произносила так же свойски, как «Жиздра». Почему Игарка? Ну, вот кто-то кричал на берегу: «Его-о-о-рка!» Как «жив-здрав». При этом ни я, ни бабушка понятия не имели о том, что, например, Курейка – это закуреинка, маленькая курья, то есть заливчик на Енисее или притоке.
Всё-то на Енисее было удивительным. Берега отвесные и какие-то… брыкучие. Волна, допустим, ударится в берег и настолько сильно откатится к противоположному, что при ударе пойдёт обратно с ещё большей силой. И так и бьёт от берега к берегу, набирая ход и делая шторм. «Да, на Енисее шторм называется». И сладу с ним нет в таких берегах. И выходило, вечный двигатель придумала.
А дядька ходил по тайге с геологическим молотком и вроде бы даже и с кайлом, и однажды начальница отправила его на лошади в дальний маршрут. Я так и представлял, что едет он вверх по Курейке, по высокому и почему-то правому (как подниматься) берегу. Метров семьдесят от края, который невидными утёсами нависает над Курейкой. Утёсы чёрные. И кедры чёрные, и вообще всё грозно таёжное… Уже вечереет, особенно быстро и угрюмо, потому что небо заволакивает тучей. Это разыгрывается буря. Хорошо, что на пути оказывается избушка. Слева от тропы. Дверью на запад – откуда приехал дядя. Дядя привязывает коня. И затопляет печку в зимовье́. Печка слева у двери, нары одни, справа.
Гудит ветер, клонятся лохматые кедры. Уютно потрескивает и гудит печка, пламя рыже выглядывает из поддувальца.
…Это я так представляю, поёживаясь от удовольствия.
Но вообще не слышно печки, потому что дерёт ураганный ветер. Кстати, запад, судя по внезапности, силе и кратковременности. В общем, лёг Андрей спать. И уже было заснул после трудового маршрута, как вдруг могучий голос раздаётся: «Уходи отсюда». Бабушка повторяет это «уходи», и оно мне напоминает многократно усиленное «ведь столько огня будет!». «Уходи отсюда!» Дядька переворачивается на другой бок, засыпает, и снова раздаётся голос: «Уходи отсюда!» Бабушка повторяет эти слова ещё грозней. А дядя переворачивается на обратный бок. Наконец голос врывается в дядюшкин сон в третий раз, и дядюшка выходит, а может, даже и бросается из зимовья́ наружу… И мгновение спустя на тот угол, где он спал, где была его голова, валится огромный кедр и ломает половину избушки. «Прямо на тот самый угол!» Огромный, извилисто-ветвистый кедр. «В два обхвата. Знаешь, что такое обхват?»
Так складывался образ Енисея – из бабушкиных рассказов и гравюр к книгам Астафьева – очень картинных и условных. В жизни Енисей оказался и строже, и изобильней свежей таёжной зеленью.
