Мальчишкой я не раз пересказывал эту историю товарищам, повторяя со страшной интонацией: «Уходи отсюда!», но с годами всё больше сомневался в правдивости сказа про кедр и понимал, что это не более чем таёжная байка для стращанья или, наоборот, ублажения горожан. Да и на полярном круге не может быть таких «огромных» кедров, что проламывают избушки… Ещё если б листвяк рухнул… Хотя можно допустить и исключительную хилость избушенция, что не вяжется с былинностью рассказа (конь, изба, кедрище). А главное – сама отправка коллектора, да ещё совсем молодого, в многодневный маршрут была сомнительна – в геологических партиях с середины 50-х годов по технике безопасности по одному не пускали.
По своему духу этот случай напомнил историю, рассказанную мне моим будущим другом и наставником по промыслу Геннадием Соловьёвым. Ей он ответил на «сказ о кедре». Один охотник, допустим, Прокопий, пошёл охотиться на участок, принадлежавший промысловику, который погиб при странных обстоятельствах. И вот зима, ночь. Спит Прокопий в зимовье́ и вдруг… слышит скрип лыж и голос. Просыпается, пытается встать с нар, но будто свинцовая сила не даёт ему подняться. А снаружи голос: «Уходи отсюда!» и тоже троекратно, а потом скрип лыж удаляется. Когда Прокопий выходит – то следов нет, и самое поразительное – собаки так же сопят в будках и носом не ведут.
В среде охотников такие байки не рассказываются, это больше для поражения воображения приезжих любителей мистики.
Ещё бабушка рассказывала, что дядька нашёл муху в окаменелой смоле. И что обратный путь в Красноярск был долгим и трудным. Ехали на барже, которую тащил буксиришко. Баржа, по рассказу бабушки, была настолько низкая, что когда меж берегов завязывался саморазгоняющийся бабушкин шторм, вода перекатывалась через баржонку и как раз смыла рюкзак с окаменелой мухой. Это к тому, что и муха в янтаре напоминает легенду. Енисей не Рижское взморье. Хотя чего не бывает.
С янтарной мухи бабушка переходила на спальный мешок, и я представлял этот загадочный и желанный мешок, овальный, толстый и с сосборенным горлом – в точь как у мешка для сменной обуви.
– Бабушка, а у меня будет спальный мешок?
– Будет обязательно!
После Курейки дядя Андрей поступил во ВГИК, но ещё долго не отпускал его батюшка Енисей… Однажды на лекции произошла такая переписка с Шукшиным: «Вася, как по-сибирски залив? Я что-то забыл» – «Затон?» – «Нет… По-другому как-то»… Несмотря на то, что в Алтайском крае есть посёлок Курья, сам этот термин (поморского, кстати, происхождения) на Алтае не распространён так повсеместно, как на Енисее, и в обиход Шукшина не входил. Поэтому Вася не ответил… А Андрей забыл. Эх…
Одно из первых воспоминаний о дяде – наш с бабушкой поход на квартиру, которую дядя будто снимал с женой. Мне не больше пяти лет, помню смутно, и тот день почему-то как сквозь тёмно-синее стеколко. Будто комнатёнка совсем тёмная и синими шторами завешена. А мы смотрим статую крылатого льва, которую дали дяде Андрею в Венеции за «Иваново детство».
Мы в притемнённой комнатёнке, и кто-то невидимый нам показывает этого льва. Это и есть дядя Андрей, но он существует лишь в виде рук, открывающих футляр, стоящий на полке. Лев в сумерках тускло-золотистый и в мелкой рисочке. Он тяжеленный и с крыльями. Несмотря на сумрак, ярко видятся эти острые крылья, их стремительный излом, срыв назад, как у оперённого ветром лоскута пламени. Нутро футляра из синего тоже бархата, и оно очень подробно и фигурно выполнено с бархатными же прорезями под крылья, ножнами под эти тяжёлые, острые, горящие золотом крылья. Которыми страшно порезать синий подклад…
Про этого льва и про «Иваново детство» бабушка повторяла с неподкупной какой-то преданностью. Так же, как после «Андрея Рублёва» повторяла «Коля Бурляев», как будто он родственник.
У дяди Андрея появилась квартира напротив Курского вокзала. Бабушка ходила туда к Сеньке и меня таскала – ей либо ключ давали, либо клали под коврик. А с Сенькой, бывало, и оставалась, когда родители уезжали на съёмки.
В квартире пахло кофием и ещё чем-то остро-прихотливым. Печатная машинка была, небольшая, плоская, тяжёлая, с синеватым отливом. Я печатал на ней. Восхищал веерный набор лапок и то, как послушно лапка поднимается и что у каждой – свой угол изгиба. Казалось, такая сложность и красота заслуживают большего, чем серый рядок букв.
Попадали мы туда двумя путями. Один – через Садовую, а другой самый заповедный – через Покровский бульвар, на который добирались на трамвае. К Садовой выходили по улице Обуха. Там был музей восточных искусств с костяными изделиями, вроде резного шара, в котором внутри корабль, тоже мельчайше резной.
Долго считал, что этот музей – одновременно и институт восточных языков, где пытался учиться дядька до того, как пошёл на режиссёра.
