Наконец всех пригласили за стол, за которым дядя Андрей с женой вдруг заназывали друг друга на «вы». Через какое-то время дядя Андрей уже совсем застольным вещающим голосом предложил выпить за Ларису Павловну, и угол рта хлёстко отыграл на звуках «л». А потом образовался между ними диалог, смысл которого состоял в том, что ей трудно быть женой такого вот человека. И он несколько раз повторил: «Я понимаю, как вам трудно!» А она, понимающе кивая, каждый раз опускала глаза и говорила отрывисто: «Да. Да!»
Больше ничего не помню, и, кажется, мы рано ушли.
В этой же квартире оказались мы с мамой на дне рождения дяди Андрея, когда он уже был за границей и, видимо, ждал разрешения на выезд семьи. Народу было немного, и смотрели по видеомагнитофону «Ностальгию». Картина показалась придуманней «Рублёва» и «Сталкера», словно в тех были события, а здесь зашифровка идей.
Присутствовал и друг родственника дяди Андрея по молодёжно-музыкальной линии – прядисто длинноволосый человек в коричневых очках и с висячим подбородком. Волосы у него были крайне артистично откинуты назад. Мама потом вспомнила, что это «какой-то певец»…
Он смотрел молча, а перед проходом Янковского со свечой необыкновенно значительно и бархатно проконстатировал: «Это важное место». Когда фильм закончился, всё как-то перешло на видеомагнитофон, и мы с женой спросили, сколько он стоит, а человек с бархатным голосом сказал, что две с половиной тысячи. И мы, чтобы не показаться бедными, зачем-то переглянулись и сказали, что надо будет «обязательно такой купить».
Потом был сеанс связи с дядей Андреем по телефону. Всех по очереди приглашали, и настал мой черёд. Я пролепетал: «Здравствуй!», поздравил с днём рождения, спросив что-то вроде «Как ты?», в который раз поражаясь этому «ты» и не зная, что говорить. В ту пору из собиравшегося жить на Енисее я превращался в живущего, и енисейская тема упрощала общение со мной, избавляя от придумывания вопросов, и дядька спросил: «Ты всё так же интересуешься птицами? И ездишь на Енисей?» С чувством слова, подтверждённого делом, я сказал: «Я живу на Енисее». – «Это очень хорошо. Там надо жить», – сказал дядя Андрей совсем издалека. И было непонятно, почему он в том далеке, если надо жить на Енисее.
В 1986 году под Новый год вернулся я в Бахту со своего первого промыслового сезона, точнее, до новогодней его части. У меня ещё не было жилья, я жил то у своего друга Толи, то у наставника Геннадия. Под Новый год освободилась старая промхозная контора, и я туда заселился. Поставил стол, купленный когда-то бабушкой, на него дедовскую подставку под перья – мельхиоровую с литьём. Морозы стояли под пятьдесят, а я подцепил гуляющий по деревне грипп и валялся с температурой сорок. Встанешь подтурить печку, аж кидает…
Оклемался кое-как к 29-му числу. Слышу, прогремел и остановился «Буран», подкатив по гипсово-твёрдому снегу на уровень окна. Перекатываются хрусткие шаги, отдаются по всей избе – снег так плотно и твёрдо примыкает к срубу, что образует единый короб. Всплывая из сорокаградусного жара, слышу здоровые и сильные эти звуки, как через вату. Раздаются несколько глухих через рукавицу ударов, и, не дожидаясь ответа, вваливается в клубах пара Геннадий Соловьёв в длинном, до пят, азяме (суконной куртке). Заиндевелые полы, как две плиты. Он с ведром, которое не стал оставлять, чтобы кобели не испакостили, и понятно, едет по́ воду. Войдя, рубит своим глуховатым голосом: «Здоро́во! В общем, плохо дело – дядька твой умер!»
И уехал, но не трусливо, а понимающе – оставив меня наедине с известием.
Что-то перевернулось в душе в те минуты, и кроме чувства дикой потери возникло новое чувство – что шутки кончились: ноши добавилось.
На девять дней меня отпустили в Москву, промхоз чуть ли билеты не оплатил, и был сбор у нас дома, было горе, ещё и двойное, оттого, что он где-то там умер, а мы тут… И были люди, разные, каждый со своей судьбой, самостью… Все говорили… Тётя Ира, первая жена дяди, сказала, что, когда увидела его в коридоре ВГИКА, её как током пронзило – когда она увидела «его глаза, горящие и беспомощные».
Я вернулся в Бахту, и в январе шли по телевизору дядины картины, а в тайге по рации обсуждения. Мужики никак не могли подобрать оборот, чтобы выразить впечатление необидно и для себя, и для дядьки: фильмы были настолько странны и непривычны, что непонимания было больше. Хотя что можно увидеть на чёрно-белом телевизоре с прыгающим светом… Один возмущался: «Смотрел этот „Скалт…“, „Стак…“, „Скалкер“…» Он так и не прожевал стекла, но этим ломанием языка всё было сказано. Потом Саня Устинов (позывной Черемшаный ру́чей) сказал: «Не для средних умов», – и всех эта формулировка устроила. А Вася Слабодинский, наоборот, сказал: «Да чё вы, мужики, – по мне дак всё понятно».
