Ходила бабушка и на собрания. Одноклассник рассказывал со слов родителей: после собрания все делились достижениями своих детей. У кого-то горные лыжи, музыка у кого-то. Бабушка сказала: «А мой Мишка всё в лес норовит. Мешок на себя навьючит, и только его и видели!»
На кухне бабушка раскладывала пасьянс – «картинную галерею», «косынку» и «могилу Наполеона». Сидела в каком-то, как мне казалось, вынужденном сосредоточении, будто занимая время, отвлекаясь от грустного. И тоже будто падение: бабушка и карты, от которых всегда пошлинкой веет, особенно от дам и валетов. У бабушки и здесь свое деление: терпеть не могла, когда говорят «крести» – надо «трефы», ну а уж «винни» – предел вырви-глаза. Хуже, чем «буби». Разложив пасьянс, сгребала и убирала карты в коробочку из карельской берёзы, всегда стоявшую на кухне. Я тоже научился раскладывать и помню, даже увлекался бездумным этим занятием.
К бабушке приходили разные люди. Сидела с ними на кухне, курила, длинно выдыхая через ноздри, говорила увещевающе твёрдо, по обыкновению, объясняя явление одним каким-то всесильным словом. Особенно рьяно ходила Валя-Контральто, с которой они уединялись, и та обрушивала свои любовные незадачи, а бабушка сдержанно наставяла.
Стала названивать бабушке наша учительница литературы Римма Зиновьевна, пожилая, в очках и с претензией на неказённый подход в обучении: на литературном вечере поставила пластинку Высоцкого. Пригласила дочь, видную девицу в брюках, тоже в очках, но свежещекастую. Глядя поверх голов, та читала Блока леденяще-актёрски, и молодые люди сглатывали и переглядывались.
Римма Зиновьевна прорвалась к бабушке в гости, принесла стихи свои, заставила читать и «высказываться». Потом выпросила у бабушки тетрадь с дедовыми стихами (будто для литературных изысканий) и долго не возвращала. Хотя приходила, чего-то от бабушки требовала, а бабушка потихоньку дозревала до развязки. В конце концов Римма навсегда убежала, а бабушка бросила: «Институтка».
Приходила тётя Ира Шигорина, бабушкина кинешемская подруга, самая мною любимая. Сидели с ней в комнате – бабушка вышла, а я стал рассказывать, как хорошо бродить по родным просторам и что бабушка тоже вдоволь отбродила, особенно по Заволжью… Разговаривал с тётей Ирой по-взрослому, ощущая вольность, которую не позволял с бабушкой. Тётя Ира согласилась: «Да. Что может быть лучше такого брождения… Особенно если с милым…» И это с «милым» прострелило, показалось и правильным, и почти излишним, открывающим тётю Иру с другой, ненужной стороны… Поссорились они с бабушкой из-за пустяка.
Иногда к нам заезжал и дед с женой, и мне в который раз казалось, что дед мучит и, несмотря на другую жену, не отпускает, держит на привязи бабушку. Вынуждая сидеть покорно-сосредоточенно и всё равно… светиться его присутствием.
Ездили и мы к деду, чаще с мамой. Дед был балагур, то говорил перевёртышами, которые мы потом долго повторяли: «Кулочная-бандитерская». Или: у мамы зелёный плащ, я говорю, что она как гусеница: «мама гусеница». Он: «гама-мусеница». То вдруг сыпал двустишьями: «Философ древности Сократ купил по случаю домкрат». «Я пришёл к тебе с приветом рассказать, что я с приветом». То цитировал будто бы открытого им поэта Голованова: «Старичочек, вдруг так захотелось домой…», «Кто здесь Голованов? Я здесь Голованов». («Спит моя любимая – сердце океанов» – это продолжение я узнал позже). Или:
Цесарка его умиляла. А я представлял этого Голованова каким-то сумасшедшим, бедовым и бездомным старичочком и спустя годы был удивлён, что за этим именем скрывался московский кинодраматург, вполне вменяемый, почти маститый и написавший примечательное посвящение Есенину: «Я знаю, Вы ушли не своей волей, что декорацией была петля».
У деда была распечатка стихов, и он специально выискивал именно детски странные или бредоватые строки. После «цесарки» дедушка мог добавить, продолжая куриную тему: «Как у Чехова, „Отойди, любезный, от тебя курицей пахнет!“» – и повторит, радуясь, что и нам смешно: «Отойди, любезный, от тебя курицей пахнет!» Потом вдруг процитирует: «Уыпьем уодки. Уолт Уитмен».
Потом вдруг вспоминал анекдот про английский юмор: «Немцы в войну построили деревянный завод, а англичане бомбили деревянными бомбами». И смеялся, чуть трясясь. Байка оказался правдой, только речь шла не о заводе, а об аэродроме.
Научил нас куплетам про обезьян, которые страшно понравились бабушке, и она долго их повторяла и всячески распространяла. Пелись они на мотив «Позабыт, позаброшен». Там были такие слова:
А капитан отвечает:
