Полгода назад Игорь убил меня. Подстрелил одной ловкой фразой: «Подставишь меня — и потеряешь Данилу». И я стремглав полетела в каменный душный тёмный мешок, где не было даже воздуха. Отчаяние, боль и растерянность — меня шантажировал не чужой мне, в общем-то, человек. Но если б я тогда знала, что Соловьев попробует это выкинуть, я бы дала ему отпор. По крайней мере, никогда бы не завела разговор о Даниле. Я бы нашла другой способ забрать «зайца»: например, попыталась бы убедить свою мать усыновить его, может, даже надавила бы на неё. Но случилось то, что случилось, и теперь, когда Соловьев заглотил крючок в виде эстонского паспорта, мне остаётся лишь расхлебывать кашу, которую я же и заварила.
И всё же даже тогда, несмотря на его грязный шантаж, где-то в глубине души я знала, я чувствовала, что рано или поздно, но я смогу выбраться из западни, в которую он заманил меня, потому что Игорь всегда был немного слащавым и чуточку надувным. Что, кстати сказать, и подтвердилось в последующие шесть месяцев, когда я планомерно, спокойно и даже с шутками отвергала все его притязания, популярно ему объяснив, что раз уж мы теперь по его милости жених и невеста, то и он прекрасно потерпит до свадьбы. На что Игоряша, очевидно, решив, что я набиваю себе цену, самодовольно улыбнулся и согласился, как он выразился, «подождать до алтаря». Но это уже история нынешних дней. А тогда Игорь добил меня, объяснив мне, кто я в его жизни и сколько я точно стою. «Я выбирал разумом, Саша, ну, а ты сердцем. Но мы всегда у него в дураках».
Он произнёс это, и во мне словно умер котёнок. Ушла женщина, которая очень хотела любить. Последующие шесть месяцев довершили моё преображение. Я полгода ни с кем не спала. Растворяясь только в Даниле, научилась не подпускать к себе близко, а потом и вообще к себе подпускать. Перестала верить подругам, друзьям, рассказывать маме о личном. Стала раздражаться из-за взглядов мужчин — особенно из-за тех, что воровато брошены вслед из-за плеча. Перестала любить подолгу рассматривать себя в зеркале. Забыла, где живёт моя тушь для ресниц. Фен и утюжок для волос переехали на холодильник, а пакеты с новой одеждой, регулярно присылаемой мамой, теперь нераспечатанными валялись в шкафу. Красоту заменило удобство. Свитер, джинсы, кроссовки и куртка составили лучшую «ходовую» часть моего гардероба. Окончательно поплыть мне не давало только «Останкино», периодически напоминая о том, что в жизни женщины есть ещё место юбкам, духам и приличному кружевному белью. Но это было не правило, а исключение из правил, и ровно так я к этому и относилась.
За полгода никто не привлёк моего внимания. За шесть месяцев я ни разу не захотела ничьих объятий. Повторяю, это не был вынужденный целибат — просто я так жила и мне было в этом уютно. Мне даже нравилось, что я стала жёстче, сильней.
Так всё и продолжалось, пока беготня по врачам не привела меня к Савушкину Валерию Ивановичу, тот не рассказал мне про Сечина, а я не прицепилась к Игорю, настаивая, чтобы Соловьев нашёл его для меня, потому что Даньке требовалось пройти обследование у хорошего кардиолога. То есть по факту я сама создала себе головняк в лице Сечина. Правда, забавно? Ага, обхохочешься. И это было бы ещё веселей, если б мне теперь не пришлось ломать голову, как я буду выкручиваться из всей этой ситуации, потому что Сечин явно положил на меня глаз, а мне — хочу я того или нет — предстояло, как минимум, месяц бегать к нему в «Бакулевский», чтобы снять эту проклятую передачу, иначе меня отымеет ещё и моё руководство с канала.
Но самое несмешное во всей этой абсолютно дурацкой истории заключается в том, что за эти два дня женщина, которая когда-то жила во мне, начала поднимать голову и наглядно продемонстрировала мне, что забытьё тела — блеф, что чувства можно задеть, спокойствие — распотрошить, а эмоции — вытащить, если перед тобой окажется человек, который словно создан для этого. И что ты поплывешь, когда за секунду до поцелуя увидишь его глаза, в которых так много — боль, ярость, желание и даже растерянность, точно он этого не хотел, но всё равно сдался мне. И даже икорка здравого юмора, точно он предупреждал: он сдаётся, но лишь за тем, чтобы поставить меня рядом с ним на колени. И что, когда он попросится в мой рот, я буду стонать. И что всё, что случится потом, станет дикой, отчаянной смесью влечения, порыва, бесстыдства и опыта, который он использовал как оружие.
