Он вздохнул и возобновил свой неспешный подъем, бормоча что-то под нос, пока они не дошли в полутьме до плаката с папиным именем. Под ним была надпись «Выставка», а еще ниже – «Выдающийся писатель и критик».
– Мне довелось его видеть, – сказал старик, тыча пальцем в сторону плаката. – Довольно часто сюда приходил, так-то вот.
Анна и Макс переглянулись.
– Правда? – спросила Анна.
Старик, видимо, усмотрел в словах Анны сомнение.
– Конечно! – сказал он. – Я билет у него проверял. Середина третьего ряда, вот где он всегда сидел. Только там! А на следующий день писал свою статейку в газету. А другие – они всегда боялись, что он напишет. Однажды я вызвал ему такси после спектакля, такси отъехало, а директор… он как раз вышел из театра и говорит мне: «Герр Клаубе, этот человек может прославить или погубить спектакль!» А я думал: какой замечательный джентльмен! Всегда меня благодарил, на чай давал.
По лицу Макса в полутьме Анна видела: им обоим хотелось, чтобы старик продолжил рассказывать о папе – о том времени, которое они не помнили, потому что были еще слишком маленькими. Анна пыталась придумать, о чем бы еще спросить старика.
– А как… Как он выглядел?
Старик, видимо, счел вопрос глупым.
– Ну… Он выглядел так же, как все они тогда выглядели. Ходил в такой накидке, с тростью, и цилиндр на нем был. – И, возможно, почувствовав, что Анна разочарована, добавил: – Сами увидите: тут много его фотографий.
Они подошли к двери с другим плакатом, побольше. Макс вложил старику в руку монету, а тот отпер дверь и зажег свет.
– Спасибо вам, сэр. Выпью за ваше здоровье! – сказал он, как, видимо, говорил тридцать с лишним лет назад папе, и поковылял обратно в полутьму лестницы.
Зал, который открыл для них старик, оказался буфетом. И теперь, при включенном свете, Анна увидела, что все стены (не только в буфете, но и в прилегающем к нему коридорчике) увешаны фотографиями и репродукциями: папа с Эйнштейном, папа с Бернардом Шоу; папа произносит речь; папа и мама в Америке на фоне небоскребов; папа и мама на палубе океанского лайнера. Мама совершенно узнаваемая, только моложе и счастливее, а папа – какой-то незнакомый, видимо, из-за своей привычки (Анна сейчас об этом вспомнила) фотографироваться с особым выражением лица.
В рамках висели газетные вырезки, а под ними – комментарии: «Статья, вызвавшая острую полемику в 1927 году», «Последняя статья, опубликованная перед отъездом из Германии в 1933 году». Тут же были рисунки и карикатуры, журнал, который папа редактировал («Я даже не знала, что он этим занимался!» – сказала Анна), вставленные в рамки страницы рукописи, написанные таким знакомым изящным почерком, с бесконечными исправлениями.
Анна смотрела на экспонаты и чувствовала, как это ее трогает, волнует:
– Он столько всего делал, а мы почти ничего не знали… Правда, странно?
– Помню, меня спрашивали о нем в школе, – отозвался Макс.
– И гости к нам домой приходили. Кто-то принес нам марципановых свинок. Я помню, мама сказала, что это очень известный человек. Может быть, Эйнштейн?
– Думаю, я бы запомнил Эйнштейна, – заявил Макс, который не помнил даже про марципановых свинок.
Напротив стены, уже наполовину демонтированная, стояла стеклянная витрина с папиными сочинениями. Тома казались новыми, почти нетронутыми – чем сильно отличались от истрепанных папиных книг в Патни. Он получал их частями, от друзей, умудрявшихся вывозить их из Германии.
– А полного собрания сочинений у него ведь так и не было, да? – спросил Макс.
– Не было. – Анна нежно коснулась рукой стеклянной витрины. – Никогда.
Ступеньки в дальнем конце буфета вели в другой коридорчик. Здесь экспозицию тоже почти разобрали: фотографии в рамках сняли и поставили в угол, лицом к стене. Анна развернула к себе одну, наугад. Это была увеличенная копия недавно вышедшей статьи, посвященной папиной работе.
«…один из самых блестящих умов своего времени. Его ставшие классикой книги есть в каждой университетской библиотеке», – прочла она. Неподалеку обнаружились два недавно вышедших толстых тома с избранными работами папы, которые за год до этого мама с таким усердием готовила к публикации.
– Взгляни-ка! – позвал Анну Макс.
Он нашел фотографию, на которой они вчетвером были запечатлены в саду, в Берлине: папа, как обычно, «с лицом писателя», мама с лучезарной улыбкой и Анна с Максом в одинаковых шерстяных полосатых костюмчиках – Макс на велосипеде, со стрижкой под Кристофера Робина, Анна – тоже на велосипеде, трехколесном.
– Я помню, как это снимали, – сказала Анна. – Мне только что купили этот велосипед, и я страшно хотела доказать всем, что уже научилась поворачивать.
Макс присмотрелся:
– А по тебе не скажешь, – и добавил: – Знаешь, ты здесь очень похожа на папу.
Вдруг оказалось, что смотреть больше не на что: они обошли всю выставку.
– Вот и всё, – заметил Макс. – Не такая уж и большая, правда?
