Они дошли до конца коридора, и, пройдя через дверь, оказались в амфитеатре: по обе стороны от прохода рядами спускались вниз пустые красные кресла. В полутемном пространстве под потолком ощущался обычный для театра запах клея и штукатурки, а из глубины зрительного зала доносилось гудение пылесоса. Посмотрев вниз, Анна увидела маленькую фигурку, которая двигалась по проходу между сиденьями. Она вгляделась в середину третьего ряда и постаралась представить там папу, но у нее не получилось.
– На самом деле ее устроили, чтобы публике было на что поглазеть в антракте, – заметил Макс. – Но, конечно, до того как ее наполовину разобрали, впечатление она производила.
Анна кивнула и повернулась, чтобы уйти тем же путем, каким они пришли, – и вдруг в нише между двумя выходами увидела улыбающегося папу. Он стоял, словно святой, в старой серой шляпе и поношенном зимнем пальто, которое он носил столько, сколько Анна себя помнила. Папа как будто произносил речь, а глаза его с интересом рассматривали кого-то или что-то позади камеры. И весь он был полон жизни и энергии.
Анна, конечно, знала эту фотографию, но никогда не видела увеличенной почти в полный рост. Фотожурналист сделал снимок в тот момент, когда папа сошел с самолета в Гамбурге, – это последняя папина фотография незадолго до смерти. Папа не знал, что его снимают, и поэтому не придал лицу «особое выражение». Он выглядел именно таким, каким Анна его помнила.
– Папа… – сказала она.
Макс, проследив за ее взглядом, остановился на полпути: они стояли и вместе смотрели.
– Прекрасное место для фотографии, – заметила Анна. – Как будто папа оглядывает театр.
Повисла пауза. Из зрительного зала по-прежнему доносилось гудение пылесоса.
– Знаешь, – сказал Макс, – что поразило меня особенно сильно? Конечно, тут все интересно. Но самое удивительное, что для других папа был одним человеком, а для нас – совершенно другим. Правда, странно?
Анна кивнула:
– Я даже не прочла всего, что он написал.
– И я.
– Дело в том, что папа… – Анна на мгновение потеряла нить рассуждений.
А надо было сказать о любви к папе в то время, когда он уже был старым и неуспешным, но интереснее, чем кто бы то ни было.
– Он никогда себя не жалел, – проговорила Анна, но выразить ей хотелось совсем другое…
– Дело даже не в том, что он написал, а каким человеком был, – сказал Макс.
Спускаясь вниз по винтовой лестнице, они увидели: в фойе что-то происходит. Двери на улицу были распахнуты, за окошком билетной кассы сидел человек, а пожилой мужчина покупал билеты. Анна и Макс уже были внизу, когда неизвестно откуда появилась усталая молодая женщина, сказала по-немецки что-то о «культурных связях» и тепло поздоровалась с ними.
– Вам понравилось? – воскликнула она. – Жаль, что я сама не смогла вас встретить. Пришлось доверить это вахтеру: он ведь помнит вашего отца, представляете? Ваша мама приходила сюда, когда выставка только открылась. Было видно, что ей понравилось. Но все равно беспокоишься! Помещение такое маленькое, пришлось отбирать материалы.
– Мне кажется, выставка превосходная, – заверил ее Макс, и женщина просияла (как всегда случалось с людьми, которым Макс улыбался) и уже не казалась такой измотанной.
– Правда? – переспросила она. – Вам правда понравилось? Всегда живешь надеждой, что тебя поймут правильно!
– Жаль, что папа не видел этой выставки, – сказала Анна.
Позже, после обеда в маленьком баре, они беседовали о маме.
– Все-таки это поразительно, – сказал Макс. – Особенно – после того, что мы видели. Каким человеком был папа, какую жизнь они с мамой вели! А тут она пытается покончить с собой из-за какого-то Конрада.
– С Конрадом мама чувствовала себя в безопасности, – заметила Анна.
– О! Знаю, знаю.
– Мне нравится Конрад, – сказала Анна. – Но удивительно, как мама рассказывает об их совместных делах. Что-то вроде: «Мы выиграли три доллара в бридж и за полтора часа проехали на машине восемьдесят миль…» Все так обыденно, так скучно!
Макс вздохнул:
– Я думаю, именно это ей и нравится. Раньше-то у нее в жизни ничего подобного не было.
– Наверное.
Макс снова вздохнул:
– Папа был великим человеком. И ему требовалось соответствовать. Быть замужем за папой, да еще и беженкой, – это кого угодно заставило бы мечтать о самом прозаическом в жизни. Думаю, все мы через это прошли.
Анна вспомнила, как училась в английской школе-интернате и мечтала о том, чтобы ее звали Пэм и чтобы она хорошо играла в лакросс[14]. Правда, это длилось недолго.
– Тебя, возможно, это коснулось в меньшей степени, – заметил Макс. – Когда человек рисует или пишет, ему не так важно, что он «не такой». Но я…
– Какая ерунда! – воскликнула Анна. – Ты всегда был особенным.
Макс покачал головой:
– Только степенью достигнутого. Ну да: лучший студент, стипендиат, блестящий молодой адвокат, который того и гляди станет самым молодым королевским адвокатом…
– Правда?..
Макс хмыкнул:
