– Да… Она должна была понять! За этим ничего не стояло! Я сказал ей: ни-че-го! Подумайте: ваша мать – умная, энергичная женщина. Она невероятно жизнелюбива. За проведенные вместе годы она научила этому и меня. Все, что мы делали вместе – встречи с друзьями, отпуска, даже рабочие дела, – я никогда не осилил бы без нее. А та другая девушка… она молоденькая секретарша. Она нигде не была, ничего толком не умеет, живет с матерью, готовит, чинит одежду, с трудом связывает слова…
– Но тогда – почему? – спросил Макс.
– Не знаю. – Конрад нахмурился, пытаясь найти разгадку. – Думаю… – сказал он наконец, – думаю, это была небольшая передышка.
Его слова прозвучали настолько нелепо, что Анна рассмеялась. Взглянув на Макса, она увидела, что и он смеется. Их насмешили не только слова Конрада, но и то, что он подразумевал.
Мамина неуемная энергия утомляла. Ты ни на мгновение не мог забыть о ее присутствии, даже если у нее все было хорошо.
– Ну разве не прелесть? – восклицала она, и только попробуй с ней не согласиться. – Не правда ли, чудесный день?
Или «чудесное место», «чудесное блюдо» – если оно ей понравилось. Она с завидной страстью добивалась того, что казалось ей благом, – места на пляже, работы, дополнительного выходного – и сражалась за это с такой решимостью, которой большинство людей просто не могли противостоять.
– Ваша мама в этом не виновата, – сказал Конрад. – Она так устроена. – Он слегка улыбнулся. – Immer mit dem Kopf durch die Wand[15].
– Так и папа про нее говорил, – заметила Анна.
Анна как-то пыталась перевести Ричарду это выражение. Оно означало не «стоять и биться лбом о стену» – а именно «пробивать стену головой» как принцип жизни.
– В самом деле? – уточнил Конрад. – Ваша мама не рассказывала мне об этом. Но ее вынуждали к этому обстоятельства: дать вам обоим образование, не имея на это денег; найти работу, не имея должной квалификации. Полагаю, без ее способности пробивать лбом преграды вы не сумели бы пережить эмиграцию более-менее благополучно.
– Да, конечно. – И Анна, и Макс это знали, и не было нужды об этом напоминать.
Возникла небольшая пауза.
– А эта другая девушка, секретарша… – сказал наконец Макс. – Что она думает? Она тоже знает, что все кончено?
На лице Конрада опять появилось упрямое выражение, как у маленького мальчика.
– Я сказал ей. Дал ясно понять.
Тут из облака сигаретного дыма и гула немецких голосов возникла хозяйка и поставила перед ними кофе и три маленькие рюмочки:
– Немного шнапса. За воссоединение семьи!
Они поблагодарили хозяйку, а Конрад отпустил шутку о тяжком бремени семейного человека. Хозяйка рассмеялась и исчезла в клубах дыма. Конрад снова повернулся к Максу.
– А дальше? – спросил Макс. – Что будет дальше?
– Дальше? – Маленький мальчик исчез, и Конрад снова стал самим собой – некрасивым, престарелым, много повидавшим евреем. – Мы соберем осколки и сложим их заново. – Он поднял маленькую рюмочку и поднес к губам: – За воссоединение семьи!
Вечер того дня оставил в Анне праздничное ощущение. Она чувствовала счастливое смущение, потому что опьянела – не столько от шнапса, сколько от мысли, что все снова будет хорошо. Мама преодолеет свои переживания. Конрад позаботится о ней, как делал это всегда. Если бы все они вместе (в первую очередь – Анна) не спасли маму от глупой, нелепой смерти в состоянии отчаяния, это было бы непростительно!
Напряжение между Максом и Конрадом тоже спало. Они безо всякой неловкости обменивались анекдотами из юридической практики, как это между ними водилось. А когда Анна вернулась из дамской комнаты (это жизненно важное помещение почти полностью заняла крупная женщина, заправлявшая свои жесткие седые волосы под фетровую шляпу), Конрад и Макс покатывались от хохота, как и подобает старым друзьям.
Настроение у Анны стало портиться только тогда, когда Конрад повез их в гостиницу. Возможно, из-за холодной погоды или из-за невеселого вида недостроенных зданий на улицах, которые патрулировали солдаты. Но, скорее всего, поняла Анна, все дело в том, что было уже слишком поздно звонить Ричарду. Ее вдруг охватила тоска по дому, она чувствовала себя подавленной и ужаснулась, когда Конрад у входа в гостиницу неожиданно сказал:
– Я рад, что ты можешь какое-то время побыть в Берлине. Это много значит для нас.
Она не нашлась что ответить, и только когда Конрад ушел, сердито обратилась к Максу:
– Ты сказал Конраду, что я остаюсь?
Они стояли в маленькой столовой, которая служила и приемной; заспанная девочка-подросток, очевидно родственница хозяйки, собиралась выдать им ключи.
– Не знаю… Может, и я… – отозвался Макс. – Но ты же в любом случае собиралась остаться?
– Я всего лишь сказала: может быть! – Анну вдруг охватила паника. – Я не говорила ничего определенного. Я хотела сначала поговорить с Ричардом!
– Ну так ничто не мешает тебе объяснить это Конраду. Не понимаю, почему надо так реагировать.
Макса, очевидно, задели слова Анны, и они стояли у регистрационной стойки, вызывающе глядя друг на друга.
