– Доктор считает, что мне повезло. Он сказал, я была при смерти. – Мама передернула плечами. – Я все еще думаю: может, лучше было умереть…
– Ерунда, мама! – возразил Макс.
Мама неожиданно взбодрилась:
– Думаю, кто-нибудь менее сильный, чем я, наверняка бы умер.
Затем беседа перешла в русло воспоминаний.
– Ты помнишь?.. – спрашивала мама.
Как в Париже она купила мятую клубнику почти за бесценок и, отрезав битые бочка, сделала вкуснейший воскресный пудинг. Как бомба разрушила гостиницу в Блумсбери, где они жили. И последние несколько лет в Патни.
– У тебя была шляпа с голубой вуалью, – напомнила Анна.
– Да. Я купила ее в C&A, а все думали, что она из магазина на Бонд-стрит[18].
– Та женщина, хозяйка гостиницы… Когда я приезжал, она ставила для меня раскладушку и никогда не брала за это денег, – заметил Макс. – Добрая душа была.
– В конце концов она вышла замуж за одного из постояльцев – Пола. Помнишь человека с носом как у птицы? Мы еще звали его Дятлом?
– Это было довольно забавно, – вставила Анна, но мама не согласилась.
– Это было ужасно! – сказала она. – Самое ужасное время в моей жизни!
Медсестра принесла ужин, и мама съела его в присутствии Макса и Анны, то и дело предлагая им то одно, то другое.
– Не хотите маленький кусочек мяса? – говорила она. – Или хотя бы морковку?
Оба уверяли маму, что у них будет возможность поесть на вечеринке, и мама, казалось, жалела, что не может туда пойти:
– Там будет много интересных людей. И почти все – из британского консульства.
Но когда наступило время прощаться, все мамино вновь обретенное самообладание улетучилось. Она прижалась к Максу, и по ее щекам побежали слезы.
– Я подожду в вестибюле, у выхода, – сказала Анна.
Она поцеловала маму.
– Увидимся утром, – попрощалась она как можно более жизнерадостным тоном.
Мама взглянула на нее сквозь слезы.
– Да-да, – пробормотала она рассеянно, – ты ведь еще побудешь здесь, Анна, правда? – и снова повернулась к Максу.
Последнее, что услышала Анна, покидая палату, были горестные слова мамы:
– Ох, Макс… Не знаю, как мне жить дальше…
За пределами палаты, в коридорах, свет уже притушили, и Анне не встретилось ни единой души. Хотя еще не было и девяти, казалось, что наступила ночь. В вестибюле горела единственная лампа – на столе, за которым сидел вахтер и записывал в книгу какие-то цифры. Он даже не взглянул на Анну, когда та вошла. Отопление, как и свет, видимо, тоже выключили, решила Анна: ей стало холодно.
Она нашла стул, сидела, прислушиваясь, как ручка вахтера царапает бумагу, и размышляла о маме: вот она плачет, вот говорит: «Я не могу больше жить», вот мама в голубой шляпе…
Снаружи, шурша гравием, проехала машина. В вестибюле по стене запрыгали тени стульев, а в стеклянной витрине киоска, где днем продавали цветы и шоколад, на мгновение сверкнула блестящая птичка на конфетной коробке…
И тут Анна вдруг вспомнила! Вспомнила, когда мама плакала в голубой шляпе с вуалью. Не отдельные детали, а все разом, как будто это произошло вчера. И как она могла такое забыть?
Это произошло – если и впрямь произошло – на первом году учебы Анны в школе искусств. Война закончилась, и все считали, что дела должны пойти на лад. Но для мамы с папой все оказалось иначе. Папино здоровье ухудшилось. А так как с фронта вернулось много молодых людей, мама не могла теперь получить даже должность третьеразрядной секретарши, благодаря которой семье удавалось держаться на плаву.
Анна по-прежнему жила в одной комнате с мамой и невероятно ей сочувствовала. Но в то время она впервые за свою сознательную жизнь занималась тем, чем ей хочется. На это Анне было отпущено три года, и она исполнилась решимости преодолеть все препятствия. Она все еще вела долгие разговоры с папой о сути художественного и писательского творчества. Но когда мама начинала жаловаться на нехватку денег и безнадежное будущее, Анна словно отключалась. Для вида она согласно кивала, но мысли ее были заняты работой и друзьями. Мама, конечно же, всегда это понимала и обвиняла ее в холодности и равнодушии.
А потом однажды – видимо, в субботу, потому что Анна, как обычно, ходила по магазинам на Патни-Хай-стрит, – случилось нечто неожиданное.
Она садилась на автобус, идущий в сторону дома, и, оказавшись на подножке, услышала, как ее зовет по имени невнятный голос. Анна устала и нервничала: накануне вечером она допоздна притворялась, что слушала маму. И в первый момент мамин голос ее действительно испугал. Потом она разглядела мамино лицо – бледное и напряженное. Мама стояла на тротуаре и смотрела на Анну, на отъезжающий автобус. Анна спрыгнула с подножки у светофора и бросилась к маме:
– Что случилось?
Даже сейчас она ясно видела, как мама стоит на улице, перед универмагом «Вулвортс», и кричит:
– Не хочу больше жить! Не могу!
Анна чувствовала и гнев, и беспомощность, но она не успела ничего сказать, так как мама выкрикнула:
– Они не действуют! Я пыталась! Но они не действуют!
– Что не действует? – спросила Анна.
– Профессорские таблетки, – ответила мама. Затем посмотрела Анне прямо в глаза и сказала: – Я приняла их.
