Гоша решительно развернулся и все-таки пошел к лифту. Сейчас придет домой, снимет костюм, примет душ, выпьет стакан холодной воды и… и позвонит в управляющую компанию и спросит, куда они нашу консьержку дели! Нет, сразу позвонит! Вот прямо сейчас — у него же был их номер где-то.
Странно, что, поглощенный розысками в списке контактов: ну как он еще мог назвать этих из управляющей компании?! — Гоша все же обратил внимание, что что-то не так. В окружающем мире что-то не так. Хотя путь от подъездной двери до двери собственной квартиры проделывается ежедневно, и все движения отработаны до автоматизма.
Но теперь было что-то не так.
Гоша поднял взгляд от экрана смартфона. Перед глазами была дверь. В его квартиру дверь — абсолютно такая же, как и всегда. Гоша снова опустил взгляд, но в этот раз не на телефон, а себе под ноги. Именно там было не так.
Гоша постучал подошвой туфли по коврику. Так и есть. Там, под ковриком, что-то было. И на этом чем-то Гоша и стоял.
Он отступил назад, присел и решительно откинул в сторону половину коврика. На серой плитке лежал ключ.
Георгий выпрямился и какое-то время смотрел на ключ, лежащий на его ладони. Простой, тускло-серого металла.
Гоша знал, какую дверь открывает этот ключ. И это знание ему не нравилось. Он обернулся и шагнул к лифту.
Кажется, со времени их последнего визита сюда дверные петли смазали. По крайней мере, открылась дверь легко и совершенно бесшумно. А в прошлый раз скрипела. Кажется.
Гоша шагнул на крышу, сощурившись на клонящееся к закату солнце. Ну и что здесь?
Кажется, здесь ничего не поменялась — кроме смазанной двери. Тот же вид на панораму города. И те же предельно функциональные эксплуатационные элементы на крыше — пирамиды выходов вентиляционных шахт, штыри выведенных наружу кабель-каналов, круглые стоки для воды. И самое большое сооружение на крыше — сам блок выхода на крышу, где, помимо собственно выхода, судя по звуку, располагались лифтовые машины и механизмы. Повинуясь смутному импульсу, Гоша обошел бетонный блок.
Кажется, это было здесь.
Из-под выстилающего крышу рубероида, там, где он примыкал к бетонной стене блока, торчал белый уголок. Гоша наклонился и потянул за него. Так и есть. Конверт.
Ох, ни хрена себе, какой затейливый квест!
Конверт оказался незапечатанным, и Георгий торопливо раскрыл его. В руку ему лег листок, наполовину исписанный. От руки.
Господи, когда он в последний раз читал что-то, написанное от руки? Мир заполонили печатные буквы. А их уже вовсю теснят смайлы и эмотиконы — универсальный язык. А тут — слова, написанные человеческой рукой.
Георгий долго смотрел на лист. Словно сомневался — сможет ли он прочесть такой, рукописный текст. А потом решительно встряхнул листок — и поднес ближе к лицу.
И потом ниже, через несколько строчек, совсем другим, торопливым, с сильным наклоном почерком:
Порыв ветра едва не вырвал листок из руки Георгия. Он сжал его крепче. А потом медленно опустился и сел. Прямо вот в костюме сел на теплый рубероид, привалился спиной к бетонной стене.
Как тогда. Только тогда между его согнутых в коленях ног сидела Иришка. Положив голову на его руку. Горячая, растрепанная, и от ее волос на затылке пахло так, что голова кружилась, и хотелось носом туда зарыться и дышать, дышать этой прелестью. Он так и сделал тогда.
А теперь?
Гошка сердито встряхнул листок. Что это за дурацкий пафос?! «Кому-нибудь из нас обязательно будет больно». Кто так говорит?! Ну ладно, кто так пишет?! Нормальные люди такими выражениями не пользуются, это только в дамских романах непохожие на мужиков мужики так изъясняются!
Твою мать!
«Я не хочу, чтобы больно было тебе». А сейчас ему вот вообще зашибись. Живи и радуйся, называется! Гоша не выдержал — и со всей дури саданул по стене кулаком. Да кто так делает, Ираида, мать твою, Павловна! Чтоб тебя и постскриптумы твои! Когда люди любят, так они не поступают с теми, кого любят!
На постскриптум упала капля, и буквы тут же стали расплываться. Следом за ней капля упала на «больно». Гоша поднял голову — и капля упала ему на нос.
Пошел дождь.
