— Прямо оттуда, — подтвердил Джон, — из города Нью-Йорка.
— И что ты у нас тут делаешь?
— Учусь в той же школе, что и Витя, — отвечал тот.
— С ума сойти, — наконец-то нашла нужные слова директорша, — надо будет тебя привлечь к следующей постановке… но мы отвлеклись — что там у нас с костюмами?
А Таня с Колей тем временем тоже слегка обалдели от новой вводной и смотрели на Джона примерно так же, как малолетние детишки на новогоднюю ёлку.
— Ну чего уставились? — пошутил я на этот счёт, — американцев что ли никогда не видели?
— Не, — честно признался Коля, — только в телевизоре и в газетах, а вживую никогда.
— Успеете ещё насмотреться, он до Нового года здесь жить будет — давайте лучше настраивайтесь на спектакль, а то запорете премьеру, не дай бог.
— Витя, а ты суфлёром не хочешь поработать? — спросила меня директорша, — а то у нас такой штатной единицу нет, а ты всё равно от игры свободен… заодно будешь ценные указания раздавать, если вдруг кто-то что-то не так сделает…
— А что, мне эта идея нравится, — развеселился я, — вписываюсь суфлёром.
— Может и меня к чему-нибудь приспособите? — неожиданно попросил Джон, — хоть занавес раздвигать — я сумею.
— Решено, — решительно разрулила тему Светлана, — будешь временным рабочим сцены. Кроме занавеса у нас тут ещё и круг есть, который вращать надо, к нему тоже могу тебя приставить, пойдём — покажу где тут и что.
И мы остались втроём с Таней и Колей.
— Ну как, коленки не дрожат? — спросил я сразу у обоих.
— Да мы как-то и про спектакль забыли с твоим американцем, — весело отвечала Таня, — теперь ничего не дрожит. Слушай, а мне тоже нельзя в вашу школу перевестись? Там у вас такие дела закручиваются…
— Сейчас конкретно наверно нельзя, все классы сформированы и заполнены. Но через месяц-полтора можно будет вернуться к этому вопросу… у нас очень сложно учиться, обещали, что к концу первой четверти вышибут какой-то процент не вписавшихся в систему, вот тогда уж…
— Ловлю тебя на слове, — сказала Таня, а Коля добавил, — и я тоже туда хочу.
— Ладно, записал в свой ежедневник, — ответил я, — а сейчас идите готовиться, народу обещает быть полный стадион… зал то есть, смотрите не облажайтесь.
И тут они ушли по своим гримёркам, а меня отвёл на новое рабочее место набежавший Армен Тигранович… видок у него, между нами, тот ещё был, трясло его, как в тропической лихорадке, переживал, видимо…
В суфлерской будке было пыльно и грязно, и ещё запашок там стоял такой, специфический… театром видимо пахло. Тиграныч сунул мне пухлую папку со сценарием, предупредил, чтоб громко не орал, а то в зале услышат, и на этом очистил горизонт. А я начал обживаться на новом месте… не, ну всё новое всегда интересно же, а суфлёром я никогда не работал. С большим трудом вспомнил, что об этой профессии говорил Станиславский — верхняя половина, так кажется сказал он, у суфлера нагревается светом софитов, нижняя в темноте и сырости, а в нос всё время летит пыль, которую поднимают актёры. Хорошего мало, прямо скажем.
А тут и третий звонок незаметно прозвенел, а занавес тихонечко раздвинулся в разные стороны, не иначе Джон за свою работу взялся. И на сцене обнаружились картонные декорации, изображавшие с одной стороны средневековую Верону (башня с красно-черепичной крышей плюс стена жилого дома с балконом), а с другой — обычную советскую школу и памятник Горькому при ней). Из-за кулис откуда-то раздался глухой демонический голос, зачитывая запевку пьесы:
— В двух семьях, равных знатностью и славой,
В Вероне пышной разгорелся вновь
Вражды минувших дней раздор кровавый,
Заставив литься мирных граждан кровь.
А далее на сцену вышли Сёма-Ромео с Леной-Джульеттой вкупе с Коляном, который кроме Тибальта здесь изображал ещё и самодеятельного школьного режиссёра, и понеслось…
Я старательно зачитывал тексты, кои предстояло произнести действующим лицам, и сам временами хрюкал от смеха — всё же я постарался и припомнил самые забойные шуточки из КВНов времён второй волны. Две противоборствующие веронские семьи у нас, ясное дело, поменялись на две непримиримых молодежных группировки, в одной из которых ясно читалась Северная группировка. Причём по моему совету Тиграныч вменил Северной группировке ярко выраженный кавказский акцент (не «е», а «э» и частое употребления слов «слюшай» и «да»), а их соперникам прибалтийский с растягиванием гласных и заменой «д» на «т». Ну а любовь… что любовь — она вневременная и безальтернативная.
Краем уха я ловил реакцию зала, и она мне в общем и целом понравилась. А тут и антракт подошёл — я вылез из своего суфлёрского узилища, отряхнулся немного и пошёл искать Лену с Коляном, дабы высказать им слова поддержки и горячего одобрения. Но наткнулся вместо них на Танюшу, пребывающую в очень расстроенных чувствах.
— Ты чего такая грустная? — спросил я её, — всё же совсем неплохо движется…
— Так вся слава твоей Леночке достанется, — зло бросила она, — а я как обычно сбоку-припёку.
